СМЕРШ - 1945. Книга вторая (СИ) - Барчук Павел - Страница 16

Мишка играл пленного как надо: смотрел исподлобья, набычившись. Ни слова, ни лишнего движения.

С полсекунды они пялились друг на друга.

Для Марты Карасёв был враг. Это читалось у неё на лице — брезгливость, отвращение, желание отойти подальше. Потом девчонка посмотрела на грязную тряпку, коей теперь выглядела перевязь, поморщилась. Уже в следующую секунду что-то в ней изменилось.

Немка отбросила брезгливость, как отбрасывают лишние мысли перед важным делом. Дочь врача взяла верх над испуганной девчонкой.

— Держите фонарь ближе, — велела она, не оборачиваясь. — И не дёргайте.

Ильич подставил свет. Марта размотала повязку — осторожно, слой за слоем. Дошла до раны, наклонила голову, всмотрелась. Увидела заложенную в рану марлю и чуть нахмурилась.

— Это делал врач, — сказала она, скорее себе, чем нам. — Рану раскрывали, оставили турунду, чтобы шло наружу. И меняли недавно. — Она подняла глаза. — Зачем тогда вам моя помощь?

— Менять велено каждый день, — ответил Светлов. — У нас не было такой возможности. К тому же… повязка испачкалась, а потом у пленного началась лихорадка. Я решил удостовериться, что советская сволочь доживёт до конца пути и не сможет избежать наказания. Поправь, что нужно, и перевяжи заново.

Марта помолчала секунду. Потом кивнула — коротко, деловито.

— Хорошо. Только у меня нет ни спирта, ни лекарств, — пробормотала она с досадой.

— Вода есть. И порошок. — Я протянул ей пакетик стрептоцида, который предварительно забрал у Карася.

Девушка взяла, повертела в пальцах, снова кивнула сама себе. Затем обмыла кожу вокруг раны, промакнула, осторожно подтянула турунду. Действовала она достаточно умело, споро. Сразу видно — навыки у неё действительно имеются.

Мишка в какой-то момент дёрнулся, коротко втянул воздух сквозь зубы. Марта на мгновение замерла — и следующее движение сделала мягче. Медленнее. Будто извинялась за причинённую боль.

— Терплю, — буркнул Карась. По-русски. Тихо, без злости. — Нормально всё. Работай.

Марта, конечно, не поняла ни слова, но интонации считала правильно. На секунду подняла глаза.

Мишка тоже смотрел на девчонку.

Я вдруг внезапно понял, что в его взгляде появилось что-то особенное. Интерес, наверное. Симпатия. Эта худенькая немецкая девушка каким-то удивительным образом зацепила капитана. Причём зацепила всерьёз.

Карась не пытался заигрывать, не распускал павлиний хвост, даже не подмигнул ни разу, но при этом я видел по напарнику, что ему до одури хочется обнять Марту, погладить по голове, успокоить. Такое поведение для Карасёва совершенно не свойственно.

Ещё мгновение капитан смотрел на Марту, потом всё-таки отвернулся. С досадой и разочарованием. Уж кто-кто, а Карась прекрасно знает: у них нет и вообще ни при каких условиях не может быть будущего.

Марта присыпала рану порошком, заложила повязку заново — рыхло, не втугую, как и полагается при такой ране. Узел затянула точно там, где надо.

— Вы его довезёте, — сказала она, поднимаясь на ноги. — Лихорадка скорее всего была итогом усталости. Нагноения нет, это самое главное. Только менять повязку надо каждый день. И руку не нагружать.

Ровно то, что Мишке уже говорили. Я усмехнулся. Знала бы девчонка, что повторяет слово в слово рекомендации советского военврача.

Марта сделала шаг назад, потом посмотрела на меня — прямо, без прежнего страха, с каким-то трезвым любопытством.

— Вы говорите не так, как мы, — сказала она. — И не так, как господин штурмбаннфюрер. Откуда вы родом?

Вопрос был простой, но очень неудобный.

Девчонка оказалась слишком внимательной, зацепилась за акцент. Подметила то, что ей, как бы, подмечать точно не нужно. Лишнее доказательство — когда будем проезжать пост, мне лучше рта не открывать. Даже у Сидорчука немецкий звучит в разы лучше.

— Данциг, — ответил я спокойно, не задумываясь. По крайней мере, надеюсь, всё выглядело именно так. — Отец у меня немец, мать полька. Дома говорили и так, и эдак. Поэтому появился определённый акцент.

— А… — Марта кивнула.

Вроде бы поверила. Или сделала вид.

Она хотела ещё что-то спросить, но её перебил Светлов.

— Спасибо, фройляйн, за помощь, — голос лейтенанта звучал совсем не благодарно. Затем он повернулся ко мне: — Унтер-офицер Лемке, с каких пор вы отчитываетесь перед гражданскими о месте своего рождения?

Я вытянулся, придал своей физиономии испуганный вид.

— Виноват, герр штурмбаннфюрер!

— В машину, — приказал Светлов. — Пленного усадить и снова приковать наручниками. Мы опаздываем.

Марта хмуро посмотрела на Митю, отошла в сторону. Её страх перед офицером СД никуда не делся, но, даю руку на отсечение, в этом страхе появилось лёгкое, ещё не до конца осмысленное сомнение. Девчонка интуитивно чувствовала подвох во всей нашей арийско-немецкой картинке. Что-то её смущало не только во мне, но и в «штурмбаннфюрере». К счастью, она до конца не понимала, что именно. К счастью для нас всех. Включая саму Марту.

Девушка прижала к себе Пауля, который всё время, пока она занималась перевязкой, крутился рядом. Потом вообще отвернулась.

Я кивнул Ильичу. Старшина уже держал наготове грязные тряпки — ту самую косынку, которая выполняла роль перевязи, и старый бинт. Тут Марта не выдержала, снова уставилась на нашу дружную компанию.

Дальнейшее она наблюдала молча, с лёгким недоумением. Мы аккуратно обмотали свежую, чистую повязку сверху драным, заскорузлым от глины лоскутом. Потом повесили левую конечность Карася на старую перевязь.

Сидорчук усадил Мишку на место, пристегнул наручники.

Марта наблюдала за всем этим молча и явно не понимала смысла наших манипуляций. Только что она сделала как надо, а эти военные коновалы тут же всё испортили.

— На всякий случай, чтобы грязь не попала снова, — объяснил я.

Мог бы ничего не говорить, конечно, просто слишком уж растерянный был у немки взгляд.

Она молча кивнула. Мол, да, конечно. Вам виднее.

Уже почти двинулся к машине, но в последний момент резко крутанулся на месте и подошёл к девчонке. Пауль вжался в её бок, глядел исподлобья.

— Уходите отсюда, — сказал я тихо. — Оба. Сегодня же. Здесь скоро будет куда опаснее, чем сейчас. Не жди отца в пустой деревне. Бери мальчика и ступайте на запад, к людям.

Марта вскинула подбородок. В её глазах мелькнуло то самое упрямство, с которым она рассказывала свою историю.

— Отец сказал ждать здесь, — повторила она снова. Прямо как заезженная пластинка, ей-богу.

— Унтер-офицер! — снова окликнул Светлов, уже из машины.

— Иду, герр штурмбаннфюрер.

Я направился к «Опелю». У дверцы обернулся в последний раз. Марта так и стояла посреди тёмной улицы, худая, в мужской куртке с чужого плеча, прижимая к себе брата. Смотрела нам вслед.

Мотор кашлянул, схватился. Сидорчук вырулил обратно на улицу, и деревня Гросс-Тифенбах поплыла назад, растворяясь в темноте вместе с колодцем, липой и двумя маленькими фигурками.

— Шею свернёшь, — сказал я тихо Карасю.

Тот действительно ухитрился вывернуться так, чтобы смотреть в окно.

Мишка молча глянул на меня. Я снова увидел в нём что-то новое, непривычное.

Он переживал за немку, которая осталась в деревне. Реально переживал. Не как за случайного человека. В этом переживании было много личного. Если бы не знал Карасёва так хорошо, подумал бы, что бывший марвихер, человек, который ухитрился не сесть в тюрьму до войны, а во время неё стать контрразведчиком, влюбился с первого взгляда.

— Надеюсь, с ними всё будет хорошо, — ответил капитан.

Он сказал «с ними», но я отчётливо услышал совсем другое — «с ней».

В общем-то, если откинуть тот факт, что Мишка вдруг начал вести себя так странно, в остальном он был прав. Боюсь, и Марта, и Пауль вряд ли доживут до мирного времени, если не передумают и не послушают совета, который я им дал.

Самое хреновое, что помочь мы им ничем не можем.

Взять с собой? Исключено.