Последний дар Элизы - Дорош Елена - Страница 3

Отоварив стоявшую перед ним тетеньку, она, не глядя, протянула руку. Он сунул авоську, она взяла, и вдруг из него вылетело:

– Здравствуйте, Алина Николаевна!

– Здравствуйте, Тимофей Григорьевич. Вам сколько картошки?

Про картошку он ничего не говорил, но не удивился.

– Пять кило. Если влезет.

– Влезет.

Авоська грохнулась на весы.

– Триста рублей.

– А лук есть?

– Есть. Полкило?

Он не успел сказать сколько, но хотел именно полкило.

Она взвесила лук, он взял сумку. Она повернулась к следующему покупателю, а он все продолжал топтаться у прилавка. Сам не зная зачем.

– До свидания, Алина Николаевна.

– Всего хорошего, Тимофей Григорьевич.

Это выглядело совсем уж по-дурацки, но он не ушел. Встал сбоку и продолжал смотреть, как она обслуживает покупателей. В голове жужжал рой вопросов, самым осмысленным из которых был один – какого черта она здесь делает?

Наконец, осознав всю нелепость своего «великого стояния», он поплелся домой.

У выхода оглянулся. Почему-то ему казалось, что она будет смотреть ему вслед.

Она не смотрела. Улыбалась толстухе в желтом берете.

«Прекрати», – приказал он себе.

Но не прекратил, а перед закрытием рынка приперся и пристроился на пустом ящике возле ее прилавка.

Врачиха уже все продала, но домой не торопилась. Убирала мусор, мыла прилавок и копошилась под ним, чем-то шурша.

– Долго еще? – не вытерпев, подошел он.

– Еще минуту, – пискнула она из-под прилавка.

– Я у входа буду стоять.

Не спросил, нужна ли помощь, не поинтересовался, хочет ли она, чтобы ее ждали, и вообще вел себя, как последний хам, но по-другому не получалось.

Интересно, почему?

Задуматься над этим вопросом он не успел: врачиха уже шла навстречу.

Он все же забрал у нее сумку с зеленью и пошел рядом, глядя под ноги.

– Я на Коммунарах живу. Далеко.

– Ага, – ответил он, считая шаги.

До ее дома их оказалось десять тысяч двести двадцать два.

– Не так уж далеко, – резюмировал он, с трудом разлепив губы.

Врачиха не ответила. Поднялась на крыльцо и протянула руку за сумкой.

– Я зайду? – спросил он и удивился: это еще зачем?

– Заходите, – пожала она плечами.

В доме было темно и пусто, из чего он заключил, что живет она одна.

– Это чей дом? Ваш?

– Бабушки. У меня только бабушка из родни. Три дня назад заболела, в больницу забрали, а рынок бросать нельзя. Место уйдет, потом не пробьешься. Вот торгую вместо нее.

– Тяжело? – зачем-то спросил он, хотя и так было понятно, что на рынке стоять – не в офтальмологическом кабинете сидеть.

Отвечать она не стала. Молча накрыла на стол и достала из холодильника бутылку водки.

– Я не пью.

– Тогда чаю?

– Кофе.

– Хорошо, – послушно кивнула она и достала из буфета турку.

После второй чашки его вдруг отпустило. Смог разговаривать как нормальный человек.

Впрочем, разговор все равно получался дурацкий и плоский. Как будто они случайные попутчики в плацкартном вагоне, где от скуки несут любую чушь, лишь бы чем-то себя занять до того радостного момента, когда можно будет ложиться спать.

Он видел, что она мается и ждет его ухода, но из непонятной вредности продолжал сидеть и пить кофе.

По-видимому, Алина поняла, что легко от гостя не избавиться, и приняла смиренный вид: перестала изображать гостеприимную хозяйку, желающую произвести выгодное впечатление, и ушла в себя, в свои мысли.

Заметив это, он замолчал. Она не заметила. Глядела в свою пустую чашку и водила пальцем по краю блюдца. Теперь он мог разглядывать ее без опаски.

Оказывается, у врачихи нежная, совсем не загорелая кожа и контрастом – яркие, васильковые глаза, а очень светлые волосы смешно торчат вокруг головы. Или просто ветер их разметал, и они так и остались стоять растрепанным венчиком из светлых перышек.

– А я на Большевистской живу, – зачем-то сказал он. – У двоюродной бабки. Только она померла.

Он ожидал вежливый вопрос, но она вдруг сказала:

– Я знаю.

Это было так странно, что он глупо переспросил:

– В каком смысле знаете?

– У нас все бабушки друг друга знают. Не обязательно общаются, но новости в их, как моя баба Сима говорит, «старушечьем кооперативе» распространяются мгновенно. Меня позвали, когда ей еще не стало совсем плохо.

– А зачем позвали?

Она подняла на него глаза и усмехнулась.

– Ну, я же врач.

– У нее что, со зрением плохо стало?

– И со зрением тоже, но тут другое. У нас ФАП уже полгода пустует, «Скорая» по таким случаям не ездит, только если уже при смерти, поэтому зовут любого врача, какой есть. Вернее, когда есть. Я как раз на выходные приехала.

– И что ты сделала? – не заметив, как перешел на «ты», поинтересовался Тим. – Выписала глазные капли?

– Нет, – словно не чувствуя раздражения в его голосе, ответила Алина. – Сделала укол дибазола и успокоительное дала.

– И все?

Это было не все. Она осталась на всю ночь. Утром Гоге пришлось уводить ее чуть ли не силой. Они хотели отвезти старушку в больницу, но та не далась, уверяя, что ей полегчало настолько, что хоть в пляс. Состояние на самом деле стабилизировалось, к тому же баба Сима заверила, что за Танькой они с Галькой и Зойкой – так бабушки друг друга называли – присмотрят.

По пути назад они с Гогой все же заехали в районную больницу и договорились с врачом, что тот заедет в Новяк в понедельник. Через три дня она позвонила бабе Симе и узнала, что Танька «огурец огурцом».

Ничего этого Алина рассказывать не стала, пожала плечами и спросила, не хочет ли он вчерашних щей.

Надеялась, что откажется, но он взглянул свирепо и неожиданно согласился.

Господи, зачем она предложила! Так он никогда не уйдет!

– Что-нибудь еще? – спросила она, когда он опустошил тарелку. Со сметаной и двумя кусками батона.

Вышло не очень вежливо, и Алина смутилась.

– Нет, хватило щей с кофе. Теперь всю ночь не засну. А если повезет, еще и пронесет. Говорят, для здоровья полезно.

Это тоже прозвучало, мягко говоря, не слишком вежливо, поэтому оба поняли, что представление затянулось.

– Ну, что ж. Спасибо за приятный вечер, Алина Николаевна!

Генеральная уборка

Он был зол на себя весь вечер, всю ночь, а утром проснулся злым уже на весь белый свет.

Это что вчера было? Какого черта он поперся в гости к врачихе? Какого черта он вообще к ней прилип? Вел себя как последний дебил, да еще щей зачем-то нажрался! А это «спасибо за приятный вечер»? Недаром она посмотрела на него, как на кретина в стадии обострения.

Постепенно Тим перешел на более крепкие выражения и, окончательно взбесившись, решил сделать наконец генеральную уборку.

Дом был запущен и вонял чем-то до ужаса тоскливым: старостью, болезнью и одиночеством.

Про одиночество он подумал назло себе. Растравлял свои раны перед рывком. Кстати, помогло. От злости Тим так навалился на работу, что уже к обеду дом принял человеческий облик и вонять перестал. Ну, почти. Для усиления эффекта от своего трудового подвига он распахнул все окна и натопил печь. Логика была такой – одно проветрит, другое просушит.

Неубранным оставался угол, где бабка Таня провела свои последние часы: стол и диван. Подкрепившись растворимым кофе с шоколадным батончиком – зачем-то купил вместе с макаронами, – Тим решительно сгреб со стола рецепты, квитанции, засохшие куски хлеба и прочую уже ненужную мелочь. Вымыл его средством с содой – этого чудо-средства у бабки были просто залежи – и занялся диваном.

Собрав в кучу белье, Тим запихал все в картофельный мешок и, вооружившись шваброй с намотанной на нее тряпкой, полез под диван. Хорошенько пошуровав там своим орудием, он выволок на свет божий кучу всякой дряни и пошел за совком. Тот обнаружился за помойным ведром и имел неприглядный вид: отломанная ручка и неровный край.