Системный Кузнец XVI (СИ) - Мечников Ярослав - Страница 7

— Пойду, — сказал я. — Мне тоже нужно всё обдумать.

— Хорошо, — отозвалась Эйра.

Вечером мы сошлись втроём. Эйра легла раньше обычного, Ульф ушёл к себе и, судя по знакомому звуку, опять строгал рыбку — он занимался этим каждый вечер с самой Бухты, строгал на шлюпе в шторм, строгал в повозке между Валь-Ардором и границей, и я подозревал, что запас плавника у него не иссякнет никогда.

Смотритель оставил нам лампу и кувшин. Я высыпал на стол горсть медяков, Алекс подтащил ближе тарелку с хлебной коркой, и мы принялись раскладывать наше будущее по столешнице.

— Начнём с Тихого проулка, — сказал я, отодвигая три монеты в левый угол. — Допустим, с соседями разберёмся. Ремесло там не запрещено, писец этот отставной может писать сколько влезет, будем попадаться и объясняться. Ремо просил за полгода вперёд. Восемнадцать серебряных в месяц выходит, значит, сто восемь за полугодие. Деньги есть, это вообще не вопрос.

— Вопрос в том, что дальше, — заметил Алекс.

— Дальше уголь. — Я передвинул ещё несколько медяков. — Вейт назвал вдову Салму на Рудной пристани. От пяти мер сразу, со ссылкой на Крепина, выходит на треть дешевле Медного Ряда. В Ряду мера доброго угля идёт по пятьдесят-шестьдесят медяков. Значит, у Салмы будет тридцать с небольшим.

Торн левой рукой пододвинул к нашей куче хлебную корку.

— На один горн при работе от рассвета до темна уходит примерно две меры в день. Это если печь не студить и держать ровно. Значит, шестьдесят мер в месяц.

— Шестьдесят по тридцать с половиной, — Алекс прикинул в уме, — Двадцать один серебрянный. В Ряду вышло бы двадцать семь где то. Экономия невелика.

— Невелика на одном горне, — сказал я. — А если горнов будет три и работа пойдёт в две смены, разница за год покроет половину аренды. Считай дальше. Металл.

Тут пришлось думать дольше. Слиток доброго передела стоил в столице от серебряного до двух, и на такой стали петли делать было расточительством. Лом с Рынка Всякого шёл дешевле втрое, и в нём попадалась дрянь, зато мы умели её разбирать.

— Из хорошего слитка выходит четыре пары петель, — рассуждал я вслух, двигая медяки. — Пара петель на створку идёт в Ряду за пятнадцать-двадцать медяков, если работа честная. Значит, слиток за полтора серебряных превращается в шесть-восемь серебряных готового изделия. Металла на первый месяц возьмём мер двадцать лома и десяток слитков передела на то, что требует чистой стали. Это около двадцати серебряных.

— И на всё это ты имеешь право продавать вещи не дороже пяти серебряных за штуку, — сказал Алекс.

— Вот именно. — Я отодвинулся от стола. — Смотри, что тут выходит. Мне запретили дорогое изделие. Не запретили работать много. Дверные петли, оконные запоры, колодезные вороты, скобы, решётки на сточные канавки, подковы. Я всю дорогу по Поясу смотрел на это железо: город на триста тысяч душ жрёт мелочь тоннами. Каждая новая дверь — пара петель. Каждый ставень — запор. Каждая канавка — решётка. И оно ломается, снашивается, теряется.

— Клинок ты делать не можешь, — заметил Торн.

— Добротный не могу, он идёт от двадцати пяти серебряных. — Я подвинул к нему монету. — А короткий засапожник из простого железа, без выделки, без дола, с деревянной рукоятью, стоит три-четыре. Это в пределе. Самый низкий сорт оружия мне разрешён.

Торн посмотрел на разложенные медяки и левой рукой поправил перевязь.

— Втроём потянем больше, чем ты считаешь. Переучусь на левую, дело нехитрое, только клещи держать кому-то надо будет.

— Наймём. — Я кивнул. — Двоих молотобойцев из тех, кто в Ряду без места сидит, поставим ещё две наковальни. Ульф на мехах один заменяет троих. Если развести работу по переделам, как в Замке, чтобы один тянул полосу, второй пробивал, третий сворачивал проушину, мы за месяц сделаем столько, что…

— Столько, что вы это никогда не продадите, — сказал Алекс. — Пока имени нет.

— Дело времени.

Я откинулся к стене и посмотрел на монеты.

— Ланцо думает, что посадил меня на мелочь. А мелочи в городе на триста тысяч душ нужно больше, чем дорогих клинков. Пять серебряных — это ограничение цены. Не количества.

Алекс всё это выслушал молча, и я повернулся к нему.

— Что скажешь?

Он придвинул лампу ближе, и свет лёг ему на лицо снизу, обозначив тени под глазами.

— Скажу трезво. Год мелочи — это год без Ци у горна, без сложных заказов, без имени, которое стоило бы произносить в Короне. — Он понизил голос. — И главное, это год без Патрициев. Ты за этим сюда ехал? Чтобы ковать скобы?

Я промолчал.

— Пока ты будешь ковать, всё закончится, — продолжил Алекс ещё тише. — Обряд доведут до конца, ядро войдёт в старика, он помолодеет, и после этого подобраться к нему станет вдесятеро труднее. А вся история растянется на десятилетия. И ещё одно. Мы говорили про алхимию и кузню под одной крышей. Изделие, где твой металл нужен моему составу, а мой состав твоему металлу. Так вот, по здешним уставам алхимику проще. У меня цех другой, у меня нет старшины, который двадцать два года не держал клещей. Если ты сядешь на мелочь на год, я за этот год уйду выше, чем ты. И наши дороги разойдутся. Ты этого хочешь?

Я вздохнул и долго смотрел на разложенные по столу медяки.

Нет. Не этого.

Он был прав, и правота его резала неприятно, потому что я услышал себя со стороны. Я весь вечер увлечённо считал скобы и радовался тому, как ловко можно развернуть чужое ограничение себе на пользу. Топорно думаю. Взял правила, которые мне выдали, и принялся честно играть внутри них, как школьник, довольный тем, что нашёл лазейку в задачнике. А любую систему можно разложить. У любой есть швы, есть места, где устав держится на одном человеке, а человек держится на одном замалчивании.

Я поднял глаза.

— Ты прав, Алекс. Значит, год надо сокращать. Значит, двор Виго и полный разряд, с отметкой о работе с плотными потоками. Значит, придётся спорить и драться.

— Или искать другой путь к тому же, — сказал Алекс.

— Или другой двор, — добавил Торн.

Я усмехнулся.

— И ты туда же.

— А что, — Торн пожал плечом. — Ведь правда может найтись. Город огромный. Мы три двора глядели, а их тут сотни.

— Не знаю. — Я потёр лицо ладонью. — Сам не понимаю, почему не могу отпустить двор этого Виго.

Я посмотрел на обоих.

— Вы ведь тоже это почувствовали? Мы там четверти часа не пробыли, а уже расставляли столы и выбирали место под закалочную ванну. Будто оно уже наше, просто ещё не случилось.

Алекс и Торн переглянулись.

— Было такое, — признал Алекс. — Только это ерунда, Кай. Это называется зацепиться. А цепляние рождает одно разочарование, и ты это знаешь лучше меня.

Знаю.

Он говорил моими же словами, теми самыми, которые я нашёл в себе после ночи в мастерской старого бронника, когда отпустил нить, тянувшуюся к чужой вершине. Тогда мне казалось, что дело закрыто навсегда. Теперь вместо величия у меня появился двор с хорошим горном и наковальней на живой скале, и держался я за него ничуть не слабее.

— Скорее всего, так и есть, — сказал я. — И всё-таки сдаваться рано. Дайте мне время. Пусть всё созреет, а мы посмотрим, правильно ли почувствовали.

— Спешить не стоит, — согласился Торн.

— Как знать, как знать, — протянул Алекс и подвинул медяки обратно ко мне.

Утром я пошёл к Крепину один.

Двор нашёлся по рассохшейся бочке у ворот. Створки стояли распахнутыми, и, не доходя десятка шагов, я остановился в тени соседней стены и некоторое время просто смотрел.

Старик работал у малой наковальни. Двое мальчишек крутились рядом: один качал мехи, второй подтаскивал заготовки и складывал готовое в ящик. Работали ловко, без суеты, видно было, что порядок у них отлажен годами. Только вот оба они то и дело замирали и смотрели, как Крепин ведёт полосу, как поворачивает её клещами, как без замера ловит нужный изгиб. Смотрели жадно. И ни один не спросил ни о чём. А старик подавал короткие команды: подай, отнеси, поддай воздуху, — и ни разу не позвал ни одного из них к наковальне.