Системный Кузнец XVI (СИ) - Мечников Ярослав - Страница 11

Я смотрел на неё и улыбался, потому что был этому по-настоящему рад. Она сделала первый шаг сама, без моей руки под локтем, и шаг был куда нужно. Холодок, который я поймал минуту назад, никуда не делся, и он меня беспокоил, потому что походил на то, как человек тихо отходит на полшага в сторону. Но сейчас важнее другое.

— Хорошо, — сказал я. — Ульф, Торн, вы со мной. Мне не помешают лишние руки и вторая голова.

— Идём, — кивнул Торн.

— Ульф, Кай и Торн пойдут гулять! — обрадовался великан.

— Сдаётся мне, у Кая на сегодня припасено что-то помимо прогулки, — сказал Торн и посмотрел на меня из-под бровей. — Что задумал, северянин?

Я поднялся из-за стола.

— Пойдём проверять, умер человек или нет.

Кладбищенский Взвоз лежит за Старой Стеной, к северо-востоку, там, где земля идёт вверх пологой спиной и город заканчивается сам собой. Мы вышли через Овчинные ворота и с полчаса шли по дороге, разбитой телегами до состояния каменной каши, мимо загонов, откуда тянуло тёплой скотиной, мимо лавок, торгующих погребальным полотном и дешёвыми свечами, мимо баб, продававших с рук чёрные ленты и сухие венки из бессмертника. Народу навстречу попадалось немного, и почти все шли молча.

Три городских погоста поднимаются по склону уступами, обнесённые низкой каменной оградой, за которой стоят надгробные плиты и вкопанные стоймя тёсаные столбы с высеченными на них знаками ремесла. Крестов здесь нет и никогда не было. У кузнеца на столбе рубят молот, у бочара — обруч, у писца — гусиное перо, и, проходя вдоль ограды, можно прочитать всю трудовую жизнь квартала по столбам, как читают опись. Трава между ними выщипана дочиста, а земля утоптана до блеска, потому что ходят по этой земле каждый день.

Пахло известью. Она лежала белыми полосами вдоль дорожек и в свежих ямах, её мешками возили сюда с самого низа, и от этого запаха в горле оставался сухой меловой привкус, от которого хотелось сплюнуть. Дальше, за третьим погостом, темнел приземистый вход в Костницу, куда переносят кости с переполненных участков, оттуда тянуло холодом даже на солнце.

Про то, где ведут учёт, я узнал ещё вчера, у Крепина. Старик, обрадовавшись, что разговор ушёл с опасного места, охотно рассказал мне, что всякого покойника в Соль-Арке вписывают в погостную книгу, что книгу эту держат в Приказной Избе на Взвозе, что без выписки оттуда нельзя ни наследство принять, ни вдове вторично выйти замуж, и что сидит там писарь, у которого от людей осталась одна фамилия в столбик.

Изба стояла у входа на средний погост, сложенная из тех же серых блоков, что и весь казённый квартал, с узкими окнами под кровлей и тяжёлой дверью, обитой полосами. Мы остановились перед ней.

— Ульфу тут не нравится, — сказал вдруг великан.

Я обернулся. Он стоял, вжав голову в плечи, и медленно поводил глазами вдоль ограды, задерживаясь на пустых местах между столбами.

— Много мёртвых, — сказал он. — Стоят и глядят.

По спине у меня прошёл холодок.

— Ульф. — Я подошёл ближе. — Ты сейчас шутишь или ты правда кого-то видишь?

— Ульф видит, — ответил он просто. — Ульф всегда видел. И Брика видел, и тётку Герду, и мужиков оплотских. Они не злые. — Он помолчал и добавил тише: — Но тут и злые есть.

Я посмотрел на Торна. Тот пожал плечом.

— Кто его знает, — сказал он. — Проверить всё равно нечем. Мне дед являлся, когда я помирать надумал, и я до сих пор не скажу, был он или мне его голова показала. Разницы я в тот час не нашёл.

— Ладно, — сказал я. — Пошли.

Внутри было сумрачно и прохладно. Стойка из тёмного дерева перегораживала комнату во всю ширину, а за стойкой от пола до потолка стояли полки, на полках лежали книги, тяжёлые, в кожаных переплётах, с проставленными на корешках годами. Их было столько, что сосчитать я даже не пытался, и каждая из них я так понял была доверху набита именами людей, которые когда-то ели хлеб, ругались с соседями и думали, что времени у них ещё много.

За стойкой сидел человек лет шестидесяти, сухой, с длинными белыми пальцами и лицом такого оттенка, будто его хозяин последние лет тридцать выходил на солнце только по крайней надобности. Ворот у него был застёгнут под горло. На стене за его спиной висела дощечка с надписью «ПРИКАЗНАЯ ИЗБА ПОГОСТНОГО УЧЁТА», а ниже кто-то приколол листок с расписанием часов приёма, выцветший до нечитаемости. Он поднял на нас глаза и не изменился в лице.

— Доброго дня, почтенный, — сказал я.

— Аврелий Свеча, писарь при погостной книге, — отозвался он ровным голосом человека, которому произносить это приходится по сорок раз на дню. — Чем могу.

— Мне нужны сведения о погребении. Мастер-оружейник из Медного Ряда, Виго, сын Ортвина, по прозванию Молчун. Пропал в конце зимы.

Аврелий смотрел на меня несколько мгновений, потом поднялся, взял с полки книгу, положил её на стойку и раскрыл, придерживая страницы ладонью.

— Зима, — сказал он, ведя пальцем по столбцу. — Осенью у нас урожай. Летом мор, зимой холод, а по весне утопленники. Городу всегда есть чем нас занять.

Ульф за моей спиной шумно вздохнул.

Писарь перевернул несколько страниц, потом ещё несколько, потом взял со стойки другую книгу, потоньше, и прошёлся по ней тем же движением.

— Медный Ряд, — сказал он. — Медный Ряд у меня на конец зимы даёт девять записей. Жестянщик, двое детей у замочника, вдова гончара, старик без ремесла, трое из общей ямы после февральских холодов и подмастерье, задавленный телегой. Виго среди них не значится.

— Может, за счёт цеха?

— Погребение за счёт цеха идёт отдельной строкой с пометой о плательщике, и строка эта всё равно моя. — Он захлопнул книгу. — У меня нет вашего мастера. Ни за счёт цеха, ни за счёт родни, ни в общей яме, ни на дальнем поле для безымянных. Мёртвых в этом городе прячут скверно, молодой человек. Мёртвый требует ямы, яма требует землекопа, землекоп требует платы, а плату записываю я.

— То есть он жив, — сказал я.

— То есть он не похоронен, — поправил Аврелий с совершенно каменным лицом. — Это разные вещи, и путать их у меня в избе не принято.

Торн хмыкнул.

— Тогда где он значится? — спросил я. — Если человека нет ни среди живых, ни среди мёртвых, город обычно куда-нибудь его да записывает.

Писарь одобрительно наклонил голову, будто я угадал слово в загадке.

— Есть вторая книга. — Он вытянул с нижней полки том поменьше, с завязками. — Сюда я вношу прошения о признании безвестно отсутствующим. По вашему мастеру такое прошение есть. Подано Домом Цехов около четырёх месяцев тому.

У меня внутри что-то мягко щёлкнуло, как ось, вставшая в проушину.

— Растолкуйте порядок, почтенный. Я в столице человек новый.

— Порядок простой. — Аврелий развязал тесёмки. — Когда человек исчезает и о нём нет вестей, всякое заинтересованное лицо подаёт прошение. По городскому уложению безвестно отсутствующего признают умершим по истечении назначенного срока. Есть и короткая дорога: если двое мастеров с клеймом дадут свидетельство о смерти под свою ответственность, срок не выжидают и признают сразу.

— Двое мастеров с клеймом, — повторил я.

— Именно так. — Он поднял на меня глаза. — Свидетельства такого в деле нет. Никто не подписался.

Я подумал о Крепине, у которого вчера задрожали руки, и о том, как быстро он заговорил про решётки для сточных канавок.

— Дальше?

— Дальше в бумаге стоит помета о встречном возражении, поданном сторонним лицом. — Аврелий развернул книгу и провёл ногтем под строкой. — Возражение прошение не отменяет, оно его держит. Оттого ваше дело и висит уже пятый месяц под именем имущественного спора.

— А узнать, кем возражение подано, можно?

Писарь молча раскрыл книгу шире и придвинул её ко мне, показав ладонью на разворот. Я посмотрел и в первое мгновение ничего не понял, потому что страница была совершенно чистая. Потом дошло чего писарь видно хочет.

Я достал кошель и положил на белый лист десять медяков.