Ловелас. Том 8 (СИ) - Взоров Илья - Страница 2

Он закурил и добавил, глядя в окно:

— Второй раз за два месяца, между прочим.

Помолчали.

За стеклом было черно, только изредка пролетал фонарь на переезде.

— Скажите, — начал Андрианов осторожно, — а у вас там, за границей, как это воспримут?

— Пока не знаю. Я весь день был в Ленинграде. Думаю, выразят соболезнования, будут договариваться с новым руководством. С кем кстати? Есть мысли?

Андрианов покосился на меня.

— Николай Григорьевич…

— Да брось. — Игнатов махнул папиросой. — Его в «Правде» на третьей полосе напечатали!

Андрианов подумал. Потом решился.

— С правительством всё ясно, — сказал он. — Правительство вместо Маленкова возглавит Лаврентий Павлович. Он председатель комиссии по похоронам!

Игнатов затянулся.

— Правительство — ладно. А партия?

И вот тут они оба замолчали надолго.

— Суслов, — сказал наконец Андрианов.

— Суслов, — согласился Игнатов без всякого энтузиазма.

— Он секретарь ЦК, занимается идеологией. Человек аккуратный, никогда не лезет вперёд и никогда не ошибается.

— Он сухарь.

— Сухарь, — не стал спорить Андрианов.

Игнатов усмехнулся, но невесело.

— Ещё Поспелов остался. И Шаталин.

— Поспелов — историк. Он «Правдой» руководил, он на партию не потянет. А Шаталин — кадровик.

— Каганович?

— Лазарь Моисеевич? — Андрианов покачал головой. — Ему шестьдесят. И он не тот человек, чтобы возглавлять партию.

— Ворошилов.

— Климент Ефремович — это Президиум Верховного Совета. Это, извини, для встреч и вручений. Ему за семьдесят.

— Остается Микоян, — сказал Игнатов.

Тут Андрианов помолчал дольше обычного.

— Не могу сказать, — сказал он, наконец. — Тут темная история.

— Может коллективное руководство?

Оба повернулись ко мне.

— В смысле? — сказал Андрианов.

— В прямом. Если не будет первого секретаря КПСС?

Игнатов посмотрел на меня очень внимательно.

— Об этом уже говорили, — сказал он. — В марте. Про коллективное руководство. Это даже в постановлении записано.

— И как?

— А никак, — пожал плечами он. — Всем руководил Никита.

Больше на эту тему никто не сказал ни слова.

Стояли ещё минут десять. Говорили про пустяки: про то, что поезд идёт полупустой, что в Ленинграде холоднее, чем в Москве, понравился ли мне городе — музей под открытым небом… Сетовали, что если бы не все это, то ох, сколько бы мне всего показали!

Игнатов выкурил ещё две папиросы. Пепельница была полна.

Потом Андрианов посмотрел на часы.

— Первый час, Николай Григорьевич.

— Да, спокойной ночи, Кристофер!

— Доброй ночи!

Мы разошлись по купе.

Глава 2

Московский вокзал в Ленинграде и Ленинградский в Москве и без того близнецы, а сегодня они стали копиями окончательно.

Тот же приспущенный флаг с чёрной лентой. Те же включенные репродукторы под сводами, транслирующие траурную музыку. Бетховен, потом Штраус, потом что-то струнное, чего я не опознал, потом опять Бетховен.

Народу было мало, все с постными лицами. Даже дети не шалят.

Вера остановилась у стоянки такси. Очереди не было, водители стояли в кружке, курили.

— Мне в МИД, — сказала она. — Надо получить инструкции.

— Тебя подвезти? Можем на одном такси поехать.

— Не надо. — Она поправила косынку. — Кристофер… я не знаю, что мне скажут. Может, программу свернут совсем. Может, меня снимут.

— За что?

— Ни за что. Просто бывает, когда всех перетасовывают. Особенно, когда приходит новое начальство.

— Кто будет вместо Молотова?

— Не знаю. Не дай бог Вышинский. Лучше, конечно, Громыко…

Она посмотрела на меня и, кажется, хотела сказать что-то ещё.

Не сказала, только спросила.

— Ты доберёшься?

— Такси брать не буду, доеду на метро. Тут «Комсомольская» под боком, две пересадки.

Вера удивилась:

— Ты так полюбил наше метро⁈

— Это лучшее после Кремля, что есть в Москве!

— Лучшее — это Мавзолей — отрезала Мыскина.

Улыбнулась одними губами и села в такси.

Я посмотрел, как машина отъезжает, и пошёл вниз, в подземный переход.

* * *

Номер за мной оставили.

Сто седьмой, ключ на месте, коридорная кивнула как старому знакомому. Внутри убрано, постель перестелена, шторы раздёрнуты, на столе свежие газеты. Траурный номер Правды, почти копия, как и вокзалы, Известий.

А в вещах то порылись!

Аккуратно. Очень аккуратно, тут никаких претензий. Второй чемодан закрыт, замки защёлкнуты, всё лежит примерно там, где лежало.

Только у меня в верхнем ящике комода носовые платки были разложены веером, углом к углу, рисунки синхронизированы от одного к другому. Восемь штук, каждый следующий сдвинут на палец.

Сейчас они лежали ровной стопкой.

Я постоял над ящиком, потом закрыл его.

Следят и будут следить. Даже любопытно, а где наружка, к которой я уже привык, как к родным? Сняли? Или так теперь шифруются, что и не видно?

Посольство было в пяти минутах пешком, туда я сразу и отправился. Надо было выяснить планы дипломатов — похоже в моих услугах они уже не нуждаются, все свои дела я тут выполнил и могу спокойно отчалить к своим «зайкам». Участвовать в дальнейшей битве «бульдогов под ковром» совсем не хотелось. Пришибут случайно, дорого не возьмут. Спасибо, не надо.

* * *

Морпех на входе кивнул, я расписался в журнале. Внутри было тихо и пусто — все вроде на местах, но никто не ходит по коридорам, в курилке шаром покати.

Гаррета не было.

Я заглянул в его кабинетик на втором этаже — заперт. Спросил у дежурного секретаря. Тот сказал, что не видел его со вчерашнего дня.

Зато на месте был посол.

И Мартин тоже — я нашёл их обоих в переговорке рядом с кабинетом, за столом, заваленным фотографиями.

Карточки фотографий лежали в три ряда. Цветные, восемнадцать на двадцать четыре, с той характерной кодаковской теплотой, от которой всё кажется чуть более настоящим, чем было.

Похороны Сталина.

Колонный зал. Очередь на Трубной, снятая сверху и издалека. Гроб. Венки. Красная площадь, трибуна Мавзолея, крошечные фигурки на ней. Толпа — тысячи лиц, и все обращены в одну сторону.

Болен поднял голову.

— Мистер Миллер. Быстро вы…

— Вечерним поездом. Пришлось прервать поездку в Ленинград.

— Правильно сделали. Садитесь.

Я сел и придвинул к себе один отпечаток. Тот, где очередь.

Мартин снял очки и потёр глаза. Вид у него был как у человека, который не спал сутки.

— Вот, оказывается, я последним все узнаю, — сказал посол. — Про фотографии.

— В смысле?

— В прямом смысле, Кит. Мартин наснимал, пришел ко мне в тот же день, а мне было некогда. Закрутился, забыл. А сейчас из МИДа пришла бумага, за подписью покойного Молотова. Предоставьте ка нам негативы!

— Вот, отбираем — вздохнул Мартин — Мне напечатать еще не проблема, но не все тут удачно получилось…

Быстро Вера обернулась с моей информацией о снимках.

— На новые похороны пустят? — спросил я Манхоффа — Или опять снимать из кабинета?

Я хотел пошутить про «абонемент» на Красную площадь, но не стал. Не поймут.

— Думаю, пустят. Мы уже запросили пропуск.

Вот еще один материал года. Будут хоронить сразу несколько членов Президиума. Надо ускорится с открытием корпункта HTV. На похороны мы не успеем, тут придется просить Мартина поделиться материалом, зато станем первой западной телекомпанией с представительством в Москве.

Болен молчал и внимательно смотрел на меня.

— Что скажете? — спросил он наконец. — Вы у нас специалист по газетам.

Я разложил снимки веером.

— Скажу, что переплюнуть это не удастся.

— Почему?

— Потому что похоронить четверых сразу физически можно, а сделать из этого то же самое — Я постучал пальцем по очереди на Трубной. — Не получится. Тут в кадре человек тысяч десять. И каждый из них знает, кого хоронят, потому что этого человека он знает всю свою жизнь. Тридцать лет одно лицо на всех растяжках и транспарантах.