Кремлевский гамбит (СИ) - Неровитов Владимир - Страница 5

— Ну что вы, Леонид Ильич, это моя работа, — тоненьким голоском пролепетала любезная девушка.

Громыко, который во всеоружии появился в салоне за несколько минут до этого, с подозрением посмотрел на стюардессу. Он не любил, когда персонал становился заметным. В конечном итоге это заканчивалось ненужными разговорами, сплетнями и ничем не обоснованными просьбами.

— Ну что ты, Андрей Андреевич, стоишь, как будто съел лимон, посмотри, какая замечательная погода на улице. Солнце, дождик. Все — как заказывали! — настроение Генсека улучшалось с каждым мгновением. — А ты сам не свой. Это ж меня над Африкой хотели сбить, а выглядит, что это не я, а ты летел в том злополучном самолете.

Министр Громыко не разделял оптимизма Генсека. Он вообще сомневался в целесообразности этого визита. Договор об ограничении стратегических наступательных вооружений уже был подписан и лежал в активе советского лидера. В новый мировой порядок Громыко категорически не верил. Министр опасался, что все эти дополнительные соглашения не принесут никакой пользы, а только свяжут советской стороне руки и вынудят в конце концов перейти к решению гуманитарных вопросов. А вот на том поле Союзу будет тяжело, если вообще возможно. Но признаваться в своих сомнениях Леониду Ильичу он считал для себя неправильным.

— Готов, Андрей Андреевич? — негромко произнес Брежнев, бросив мимолетный взгляд в иллюминатор на выстроившийся внизу почетный караул. — Давай покажем им, как умеют держать себя советские коммунисты, преодолев шторм над Атлантикой.

— Покажем, так покажем, — без особого энтузиазма согласился министр иностранных дел.

Тяжелая дверь правительственного Ила медленно поползла в сторону, впуская в салон теплый, пахнущий озоном воздух американского июня. Брежнев сделал глубокий вдох, еще раз провел по волосам тонкой костяной расческой, натянул на лицо свою самую широкую и открытую «фирменную» улыбку и первым шагнул на верхнюю площадку трапа.

Американцы принимали советского лидера с поистине королевским размахом. Белый дом не поскупился на церемониал: на летном поле авиабазы Эндрюс была расстелена гигантская ковровая дорожка, вдоль которой замерли в струнку шеренги почетного караула всех четырех родов войск США — армии, авиации, флота и морской пехоты. Чуть в стороне сияли на солнце начищенные раструбы военного оркестра.

Встречать Брежнева приехал лично государственный секретарь Уильям Роджерс и, разумеется, Генри Киссинджер. Президента Никсона на самой авиабазе не было — по строгому дипломатическому протоколу США первое лицо встречает иностранных гостей непосредственно на Южной лужайке Белого дома. Однако масштаб приема на аэродроме не оставлял сомнений: Вашингтон признает высочайший статус гостя.

Когда Леонид Ильич начал медленно спускаться по ступенькам, оркестр грянул государственный гимн Советского Союза. Мелодия «Союза нерушимого» над американской военной базой звучала сюрреалистично, но от этого еще более мощно. Следом, разорвав воздух, грохнули орудия — традиционный салют наций в двадцать один залп заставил Брежнева едва заметно самодовольно усмехнуться. Он медленно шел по ковровой дорожке, то приветственно вскидывая руку, то обмениваясь рукопожатиями с американскими официальными лицами, с послом Добрыниным и советскими дипломатами.

— Добро пожаловать в Соединенные Штаты, господин Генеральный секретарь, — с самой любезной улыбкой произнес Киссинджер, делая шаг навстречу и от души пожимая крепкую руку Брежнева. — Президент Никсон с нетерпением ждет вас в Вашингтоне.

Брежнев видел Генри Киссинджера насквозь. Он не без оснований считал его главным хитрецом планеты, но уважал за то, что американский советник по национальной безопасности при любых раскладах ставит во главу угла интересы собственной страны и народа. Не идеологические конструкции, а долгосрочные стратегические интересы.

Возможно, если бы не этот прагматизм, который в Америке называют realpolitik, у них с Никсоном так ничего бы и не вышло. Но геополитические амбиции Киссинджера, его ревность к успехам Эгона Бара сыграли свою роль, и вот советский Генсек — уже желанный гость на американской земле. Брежнев с досадой подумал о том, что хотел бы обладать хотя бы частью подобной свободы в принятии решений.

— Спасибо, господин Киссинджер, — ответил Леонид Ильич через своего личного переводчика Виктора Суходрева, пристально вглядываясь в лицо главного американского стратега. — Мы прилетели с хорошими намерениями. Надеюсь, и у вас они такие же.

Генри Киссинджер понимающе наклонил голову. Все выглядело безупречно — вспышки сотен фотокамер, улыбки, рукопожатия, идеальная сцена большой дипломатии — именно так, как советник и планировал. Брежнев, садясь в бронированный черный лимузин, чувствовал: это лишь начало, американцы будут стараться изо всех сил, и основная программа гостеприимства еще впереди.

Советник по национальной безопасности любил Брежнева за то, что тот оказался на своем месте в то самое время. Киссинджер внимательно следил за советским политическим Олимпом и раз за разом приходил к одному и тому же выводу: с Брежневым миру повезло. Генсек умел мыслить глобально, не замыкаясь в установленных рамках. Он был не только смел, но и чрезвычайно опытен в изощренных аппаратных играх. А столько лет держать в ежовых рукавицах такую сложнейшую структуру, как советское Политбюро, по мнению мастера политического компромисса, в текущем моменте больше не мог никто.

Напольные часы в массивном дубовом корпусе глухо отсчитали половину десятого вечера. В кабинете Юрия Владимировича Андропова по-прежнему царил полумрак, направленный свет давала лишь старомодная настольная лампа с зеленым стеклянным абажуром. Шторы были задернуты настолько плотно, что терялось представление о сезоне и времени суток.

Андропов сидел неподвижно, откинувшись на высокую спинку темно-серого кожаного кресла. На его бледном, утомленном лице не отражалось ни единой эмоции. Секретная папка без надписей заметно увеличилась в объеме: система работала и давала первые результаты. Андропов рассчитывал завершить основное расследование в течение недели — как раз к возвращению Леонида Ильича. Несколько осложняло ситуацию то, что действовать требовалось в обстановке строжайшей тайны, чтобы ни один замазавшийся персонаж не понял, что земля уже горит под ногами.

Особенность момента заключалась в том, что враг, которого он искал, сидел не в Лэнгли и не в Пентагоне. Враг занимал высокие советские кабинеты, носил генеральские и маршальские погоны и имел доступ в коридоры высшей власти. Изолировать изменников силой, с шумом и автоматчиками, означало признать перед всем миром: в руководстве ядерной сверхдержавы раскол. Допустить этого Андропов не мог. Мятежников нужно было душить аккуратно, по одному, лишая их связи, влияния и возможности сделать ответный ход.

В дверь негромко постучали. В кабинет бесшумной танцующей походкой вошел помощник председателя по особым поручениям полковник Николай Иванович Дохненко.

— Смотрю, Николай, ты себе не изменяешь, — вместо приветствия заметил председатель.

Николай Иванович никогда ничего не записывал, он не доверял бумаге. Все свои открытия и умозаключения помощник предпочитал держать в голове. Андропова это периодически злило, но сегодня он чувствовал полную солидарность с подчиненным. Было бы непростительно допустить утечку из-за нелепой случайности.

— Юрий Владимирович, — почти шепотом произнес Дохненко, — в четверть десятого во Внуково-2 приземлился спецрейс из Берлина. На борту находился офицер связи из штаба ГСВГ. По внешним признакам — обычный фельдъегерь. Но прилетел он внезапно, вне утвержденного графика. Курьер сел в штабной автомобиль и сейчас движется по Ленинскому проспекту в сторону центра. С кем именно он планирует встретиться и что за груз находится в его запечатанном портфеле, мы пока не знаем.

— Куда, по-твоему, он держит путь?

— Полагаю, у него два варианта, Юрий Владимирович, — Дохненко на секунду задумался, освежая в памяти схемы правительственных маршрутов. — Либо он свернет на Фрунзе в Министерство обороны, либо направится на Котельническую, где живут некоторые наши… любители острых ощущений. Ведут аккуратно, три машины сопровождения меняются на каждом перекрестке. Курьер уверен, что идет по чистому коридору.