Смертельная глубина - Дин Уилл - Страница 5

– Счастливые семьи, – говорит Спок, его глаза как всегда пусты. Я слышала, что некоторые из его коллег ощущали себя чрезвычайно неуютно рядом с ним, пока не прошли вместе несколько погружений. После этого они осознавали, что он не только стабилен, надежен и спокоен под давлением, но еще и является одним из самых физически сильных – и честных – водолазов, с которыми им приходилось работать. Сейчас он читает «Файненшл Таймс».

– Посоветуешь, куда инвестировать? – спрашиваю я.

Он смотрит наверх, почесывает черные волосы и отвечает:

– Покупай нефть.

Вот почему мы здесь. Нефть – причина того, почему наше СОВР с девяноста членами команды на борту, чье содержание обходится в сотни тысяч фунтов в день, движется к северу от Чертовой дыры на месячную морскую вахту. Мы здесь, потому что нефть должна качаться. Мы подчиняемся Халвору, нашему руководителю, хотя Джамбо и Майк могут оспорить это заявление, а он подчиняется Дункану и ночному суперинтенданту – довольно противоречивой фигуре в нашей области. Те же, в свою очередь, отвечают перед операционным менеджером. В конечном счете, так или иначе, все отчитываются перед нефтяной компанией и ее акционерами.

Джамбо смотрит на Пакетика и спрашивает:

– Держишься, пацан?

Пакетик кивает.

– Уверен? Говори, если поплохеет. У нас тут секретов нет.

Джамбо не напоминает ему, что нужно продолжать продуваться, шевеля челюстью, пока в ушах не защелкает, потому что это звучало бы снисходительно. Вместо этого Джамбо сам начинает продувку, невзначай демонстрируя это Пакетику, и тот понимает намек. Обучение без слов. С одной стороны, причина в том, что Джамбо – честный малый, отеческая фигура и добрый человек, а с другой – в том, что Пакетик в нашем мире пока новичок, а он сам – очень опытный коммерческий водолаз, который много лет учился тому, что умеет теперь. Погружение с насыщением – это вершина водолазной индустрии, которой достигают лишь несколько десятков человек в год. Мне пришлось целых восемь лет погружаться на обогащенном воздухе, собирать все свои дипломы и сертификаты, все бумажки, прежде чем мою кандидатуру в принципе стали бы рассматривать. Погружение на обогащенном воздухе (когда дышишь именно воздухом, а не особой смесью газов) – это тоже коммерческая работа, непростая, но не настолько суровая и хорошо оплачиваемая, как наша. У меня это заняло столько времени, потому что не все были готовы запереть женщину в барокамере. Большинство раздражала сама мысль об этом.

По сей день нас в профессии чрезвычайно мало.

Я смотрю на то, как Джамбо продолжает следить за нашим новым товарищем, новым братом. Он задает ему вопросы и смеется над его шутками.

На подушке две наволочки сразу. Я могу лечь после тяжелого погружения, душа и еды, а потом уснуть, вдыхая запах моих детей. Благодаря этому мне удастся пережить тяжелые времена, а когда работаешь в море, их не миновать.

Я прикрепляю фото детей к изогнутой металлической стене с помощью магнитов, затем добавляю наш со Стивом совместный снимок в Риме, его загорелая рука обнимает меня за плечи. Мы помогаем друг другу преодолевать неизбежные жизненные трудности. Я даже не думала, что встречу такого мужчину, как он. Я практически сдалась.

Халвор объявляет:

– Продувка окончена. Все хорошо себя чувствуют?

Майк отвечает за нас:

– Все в норме.

Впереди двенадцать часов хода, прежде чем мы достигнем нашей безликой цели: набора координат, которые показывают, что мы находимся примерно в ста метрах над определенным коллектором.

– Меню на подходе, – раздается из интеркома на стене.

Я подхожу и открываю то, что мы называем медшлюзом. В девяноста девяти случаях из ста он используется для передачи горячей воды или свежепостиранных футболок, а не чего-либо медицинского, но мы продолжаем так его называть. Это небольшой шлюз, через который можно передавать предметы после того, как давление установлено. Я открываю люк и достаю карточку с меню.

Джамбо забирает ее у меня и с сильным шотландским акцентом, который из-за влияния гелия делает его речь еще более непонятной, объявляет:

– Булочки. Говяжий стейк. Бедро цыпленка. Запеченная пикша. Стандартные соусы. Фруктовый салат. Сыр и крекеры. Шоколадный бисквит.

Каждый из нас говорит, что хочет на ужин, и он делает пометки карандашом. Сжимает его изящно, словно упражняется в каллиграфии. Этот процесс будет повторяться несколько раз в день в течение следующих недель.

Я предполагаю, что во время работы съедаю пять или шесть тысяч калорий в день – и эта цифра в два раза больше той, в которую укладывается мое питание дома.

Температура примерно девяносто градусов, как в прохладный вечер на озере Чарльз двадцать лет назад. Я сидела среди кипарисовых пней на берегу Контрабандной протоки с упаковкой пива и переносным радио, слушала станцию KBYS и мечтала о том, какой могла бы быть карьера успешного водолаза.

Я и представить себе не могла свою нынешнюю жизнь.

Еда поступает к нам час спустя, в контейнерах из алюминиевой фольги с картонными крышками. Мы едим плечом к плечу. Джамбо, самый небольшой из нас, потом Спок, Майк, Пакетик, Андре и я. У каждого из нас своя баночка с витаминами и заранее выбранный острый соус. Гелий, которым мы дышим, оказывает на тебя физиологический эффект, и он заключается не только в мультяшном голосе. Первое: у нас плохо с терморегуляцией. Нам нужно, чтобы в камере было тесно и жарко, иначе мы замерзнем. Второе: по каким-то странным причинам мы плохо чувствуем вкус. Чтобы побороть это, мы создали неофициальный клуб любителей острых соусов.

– Снова «Хот Гейтор»? – спрашивает Майк, щурясь на мою бутылочку.

– Обижаешь, – отвечаю я. – Он в прошлом. Не острота, а одно название.

– Огненный атомный соус от Рэя Шеклза? – интересуется он, его голос звучит глубже, чем у остальных, толстые вены на руках и предплечьях ярко очерчены.

Я качаю головой:

– Рэй Шеклз? Для любителей. У меня тут экстракт крови сатаны. Настоящее ракетное топливо.

Мы вытряхиваем соусы из бутылочек на нашу безвкусную еду. Я не имею в виду, что все британские блюда такие, хотя порой это правда. Я к тому, что под давлением для нас еда не имеет вкуса.

Каждый из нас принимает душ, потому что в настолько тесном помещении есть неписаное правило: никаких телесных запахов. Иногда ты оказываешься среди людей, которые не в курсе этого, но, к счастью, нашей команды это не касается.

Я нажимаю на запись и говорю:

– Ванная. Давайте я покажу.

Я беру два полотенца и захожу в мокрую камеру, также известную как переходная камера, или ПК для краткости.

– Мокрая камера – это отсек между барокамерой и колоколом. Здесь мы надеваем снаряжение, а еще моемся и ходим в туалет.

Я показываю на унитаз из нержавейки.

– Парни запросят воду, помоются, вытрутся и вернутся обратно, обернув полотенце вокруг бедер. Для меня все не так просто, но я разработала свой способ. Стратегически расположив одно полотенце вот здесь, я могу быть уверена, что никто из Бетти не будет на меня глазеть. Это против правил, но пока никто не жаловался. Затем я запрашиваю воду. Ее подают. Я быстро моюсь, вытираюсь, надеваю треники и футболку и возвращаюсь.

Никто не знает, как быть женщиной, когда ты водолаз на насыщении. Черт, как быть здесь мужчиной, тоже никто не знает. Это одна из причин, по которой я все записываю, хотя и не рассказала об этом парням. Хочу, чтобы в нашей профессии было больше женщин. Я бы хотела успеть пару раз погрузиться с крутыми специалистками до того, как выйду на пенсию.

Пол камеры скрипит.

Системы жизнеобеспечения гудят, пока мириады труб и каналов несут газы к нам или от нас. Мы должны верить в то, что ребята снаружи не перепутают направление.

Смены расписаны, и я узнаю, что выйду первой в четыре утра, с Андре в качестве беллмана. Я рада тому, что сбегу отсюда, смогу потянуться, изучить морское дно, поплавать и прогуляться. Он наверняка еще сильнее меня хочет потянуться, потому что здесь не может даже выпрямиться во весь рост.