Живи и дай поесть - Бест Моргана - Страница 14

– А нам вообще можно?

– Думаю, нет, – сказал мистер Баттонс, отводя глаза и с нарочитой непринуждённостью делая ещё глоток чая. – Если поторопимся, успеем хорошенько всё осмотреть, пока Элисон не вернулась. После обеда она свободна: уехала навестить сестру в Тамуэрте и вернётся поздно.

Я согласилась, хотя тихий голосок в глубине сознания твердил, что затея не самая разумная. И всё же терять мне было нечего. Вдруг в комнате Тима Хиггинса осталась какая-то улика, которую полиция пропустила. Или же мистер Баттонс сам был убийцей, а я шла прямиком в его ловушку.

Он определённо значился в моём списке подозреваемых – как и все, с кем я успела познакомиться в городе, кроме полицейских. Хотя, если уж начистоту, даже полиция не была полностью вне подозрений. Констеблю Райту явно не терпелось закрыть дело, не особенно утруждая себя расследованием.

Полчаса спустя я поднималась вслед за мистером Баттонсом по широкой лестнице к комнате Тима Хиггинса. Ступени скрипели под ногами, и каждый шаг казался невообразимо громким в послеобеденной тишине. Я всё ждала, что наверху появится Элисон и потребует объяснить, что мы тут делаем, но в пансионе было тихо; слышались только наши шаги.

– Приступим, – сказал мистер Баттонс, протягивая мне ещё одну пару латексных перчаток. Казалось, у него в карманах был неиссякаемый запас. – Вот сюда, – без всякой необходимости добавил он, открывая дверь в большую спальню.

Спальня была опрятной. Мне всегда казалось, что после полицейского обыска остаётся страшный беспорядок: мебель перевёрнута, содержимое ящиков вывалено на пол – всё как в кино. Наверное, я всё-таки пересмотрела криминальных сериалов. Реальность оказалась до обидного будничной.

Ковёр был тёмно-синим, с болезненно-розовым узором – казалось, его выбрали в семидесятые и с тех пор не меняли. Выглядел он чудовищно, зато пятна скрывал бы превосходно. Обои были цветочными, преимущественно тёмно-синими, с редкими вкраплениями кремового и золотого. Навязчивый узор делал и без того тёмную комнату ещё более гнетущей.

Огромная тяжёлая деревянная кровать была укрыта толстым сине-белым стёганым одеялом. У кричаще-розового туалетного столика стоял – представьте себе – фортепианный табурет с вытертой гобеленовой обивкой. Он выглядел явно не к месту, будто его одолжили в другой комнате и так и не вернули.

Лёгкий сквозняк из приоткрытого окна доносил едва уловимый запах плесени – тот особый затхлый дух, на котором будто специализировались старые сельские дома. Тяжёлые багровые бархатные шторы завершали картину, придавая комнате сходство с интерьером из викторианского готического романа.

Я попыталась раздвинуть их пошире, чтобы впустить больше воздуха и света, но шторы не поддавались. То ли они застряли, то ли просто были необычайно тяжёлыми. Так или иначе, пришлось довольствоваться гнетущим полумраком.

Я подошла к огромному старому письменному столу, на котором громоздилась стопка книг. Сам стол был прекрасен – массивный, деревянный, с искусной резьбой. После хорошей реставрации такая вещь стоила бы целое состояние.

– Что именно мы ищем? – спросила я, проводя пальцем в перчатке по краю стола.

– Поймёте, когда увидите, – ответил мистер Баттонс. Это было не особенно полезно, зато вполне в его духе.

Я улыбнулась, кивнула, и мы взялись за дело.

Мистер Баттонс тем временем занялся комодом с одеждой. Вся она была аккуратно сложена, каждая вещь лежала строго на своём месте. Я наблюдала, как он один за другим выдвигал ящики и методично проверял каждый. Наконец он приподнял несколько пар брюк и провёл кончиками пальцев в перчатках по лежавшей под ними бумаге.

Одна бровь у него поползла вверх. Мистер Баттонс вытащил брюки и осторожно положил их на пол.

– Сибил, взгляните сюда.

Он указал на небольшие стопки отдельных листов, исписанных синей ручкой косым, торопливым почерком. Разобрать его было почти невозможно: сплошные поспешные каракули, словно кто-то записывал всё на ходу, боясь забыть.

Он вытащил несколько листов и протянул их мне. Я попыталась прочесть, но поначалу ничего не могла разобрать – настолько ужасным был почерк. Там встречались слова и числа, какие-то смутно знакомые символы, которые я никак не могла распознать, и кое-где – обычные английские слова, точно хлебные крошки на запутанной тропе.

– Понятия не имею, что это, – сказала я, возвращая бумаги мистеру Баттонсу, когда он уже держал остальные.

Он по-прежнему сидел на корточках и посмотрел на меня снизу вверх; глаза у него блестели от любопытства.

– Это не похоже ни на один настоящий язык – ни на французский, ни на немецкий, ни на испанский. Ни в одном языке слова и цифры не чередуются вот так. Да и на цены это не похоже: знаков доллара нет. Отдельные слова есть, но дальше идут странные символы и числа.

– Нет, – согласилась я, вглядываясь в бумаги внимательнее. – На язык не похоже. Возможно, это какой-то код. Может быть, он боялся, что кто-нибудь найдёт записи, и потому их зашифровал.

Мистер Баттонс достал телефон и сфотографировал каждый лист, тщательно раскладывая его так, чтобы снимок получился чётким.

– Отличная мысль. У нас останутся копии, даже когда мы передадим оригиналы полиции.

Я вернулась к столу. Там лежали многочисленные тяжёлые тома «Справочника Картера по антиквариату и коллекционным предметам» и груды всевозможных журналов по антиквариату, изобразительному искусству и коллекционированию. «Австралийский коллекционер антиквариата», «Мир антиквариата», «Антиквариат и искусство в Австралии» – всё это было здесь, причём некоторым номерам было уже много лет. Этот человек явно относился к антиквариату очень серьёзно – будь то хобби, профессия или что бы то ни было ещё.

Полчаса спустя ничего особенно полезного, кроме загадочных бумаг, мы так и не нашли.

– Просто много книг и журналов, – сказала я, когда мы остановились у двери.

– Читать он любил, это точно, – сказал мистер Баттонс, в последний раз окидывая комнату взглядом. – Интересно, удастся ли сравнить почерк на этих листах с каким-нибудь образцом почерка мистера Хиггинса. Вам не попадалось ничего, явно написанного его рукой?

– Да. – Я поспешила к кровати, вытащила из-под подушки маленькую книжку, которую заметила раньше, и, вернувшись, протянула её мистеру Баттонсу. Он раскрыл её – это оказался прошлогодний ежедневник. Возле некоторых дат виднелись нацарапанные записи: дни рождения, номера телефонов и загадочные напоминания вроде «Позвонить Дж.» или «Забрать посылку».

Мистер Баттонс взял со стола один из странных листков. Затем обошёл стол, склонился рядом со мной и положил перед нами ежедневник и листок бок о бок.

Мы вместе склонились над обоими документами, едва не соприкоснувшись головами, и принялись сравнивать записи.

– Вот эта буква выглядит так же, и эти тоже, – сказала я, указывая на отдельные знаки. – Видите, как он их выводит? Наверху у них характерная петелька.

– Да, по-моему, почерк совпадает, – с явным удовлетворением сказал мистер Баттонс. – Это точно почерк Тима Хиггинса. Никаких сомнений.

– Только не представляю, чем это нам поможет, – призналась я.

Я покачала головой.

– Наверное, ничем, но, может быть, ещё пригодится. Погодите-ка. – Я всмотрелась в написанное внимательнее: что-то шевельнулось в глубине памяти. – Я поняла, что это. Как же я сразу не догадалась! Это пробирные клейма на серебре. Я знаю, потому что мать Эндрю постоянно говорила о своей огромной коллекции старинного серебра.

Мистер Баттонс взглянул на меня с интересом.

– Пробирные клейма?

– Да, посмотрите вот сюда. – Я показала на один из символов на странице. – Здесь написано «идущий лев» – это, разумеется, знак стерлингового серебра. А вот этот символ, готова поспорить, – голова леопарда, лондонское пробирное клеймо, если память мне не изменяет. Дальше идут датировочные литеры и клеймо мастера. Должно быть, он записал всё это, осматривая серебро Крессиды, а потом пошёл сверяться с одной из этих книг. – Я кивнула на стопку книг на столе.