Линия иной судьбы 4 (СИ) - Соловей Дмитрий "Dmitr_Nightingale" - Страница 6

Родственник молчал всё то время, пока бабушка суетилась, заваривала чай и накрывала на стол. По её мнению, негоже родню пустым столом встречать. Наконец чаю испили, пирожков откушали. Егор Лукич в очередной раз покосился на маму и, ещё раз тяжело вздохнув, начал повествование, обращаясь к ней:

— Нина Матвеевна, вы ж знаете, как я Павло уважаю... — Егор Лукич запнулся, голос его дрогнул.

Вблизи я понял, что алкоголем от него не пахло. Это была бледность, которая разливается по лицу крепкого мужчины, когда у него разом сдаёт сердце. Мама, почувствовав неладное, выпрямилась и села ровнее.

— Уважаю, — повторил Егор Лукич, не поднимая глаз. — Парень он золотой. Офицер. Голову за Родину сложит, ежели надо. И Люську мою любит... А она... эх, мать её за ногу!

Мужчина со всего маху бахнул кулаком по столу, так что звякнули чашки.

— Да что случилось-то, Лукич? Не томи! — не выдержала мама. — С Пашей что? Из этого его Тюра-Тама новость дурная?

— С Павло всё в порядке... наверное... — вздохнул тесть брата. — Это моя... потаскуха... Прости господи, родную дочь так называть... Короче, Нина Матвеевна. Нету у вас больше невестки. И у Павло жинки нету.

— Как это — нету? — переспросила мама. — Жива ли? Люся же в станице у родни, вы сами говорили, что она туда с Мариночкой ещё осенью уехала, воздух там чище... Мы её с октября в Краснодаре и не видели...

— Вот именно, что с октября! — Егор Лукич вздохнул и потянулся к карману, но вовремя вспомнил, что в нашем доме не курят, и отдёрнул руку. — В станице она. Только не у дядьки родного. Скрывали мы всё, Нина Матвеевна. Стыд-то какой... Она ж в Краснодар вернулась, пожила, а потом... Павло-то в отпуск из своего Казахстана так и не приехал летом, служба у него там секретная. А Люське внимания захотелось. Нагуляла она ребёнка, Нина Матвеевна. Аккурат в октябре.

Мама схватилась за край стола, её губы задрожали:

— Как ребёнка?..

— Вот так... — Егор Лукич закрыл лицо руками, немного помолчал. Мы терпеливо ждали продолжения. — Она как поняла, что залетела, заметалась. Сказала нам, что к мужу поедет. Небось, хотела ребёнка за Пашкиного выдать, да только для этого с ним сначала увидеться надо. А тут в ноябре закон новый вышел, аборты разрешили*. Люська, — стерва такая! — передумала ехать к мужу. Нам с матерью ничего не сказала. Решила аборт делать, только очереди в Краснодаре выстроились несусветные, врачи справки требуют. Эта дурища обратно в станицу подалась. Молчала, ничего нам не говорила. Я ж ещё думаю, чего она детыну туды-суды таскает? Мне кума написала, я в эти выходные в станицу помчался. Ну а там действительно всё уже видно.

Егор Лукич жестом показал, как оно видно. Я сидел, офигевая от ситуации. Люська, действительно зараза! И ведь она реально могла съездить к Павлу и после как ни в чём не бывало выдать этого ребёнка за «нашего».

— Спуталась она с трактористом станичной МТС, Степаном. Парень видный, красавец, чуб вьётся, из армии пришёл, сержант-танкист, — продолжал вводить нас в курс дела Егор Лукич. Снова для наглядности продемонстрировал руками стать и ширину плеч того Степана.

Про то, что Люся всегда была неравнодушна к парням в погонах, я знал прекрасно и сразу сообразил, какое впечатление на Люсю произвёл тот станичный хлопец. Пашка не сильно высокого роста, худощавый. Главным его плюсом в глазах Люси были офицерские погоны, но они, похоже, померкли на фоне красавца-сержанта.

— И что теперь делать думаете, Егор Лукич? — осторожно спросил я. — Этот... тракторист... готов грех прикрыть?

— Да куда ж он денется! — зло сплюнул тесть, и в его глазах блеснула решимость. — Я уже с директором МТС говорил, и к секретарю райкома зашёл. Степан этот поначалу форсить пытался, дескать: «Дело молодое, она сама пришла». Но я ему быстро объяснил: или он Люську замуж берёт, как только мы её с Павлом разведём, или я на него такую телегу накатаю в политотдел, что его из трактора в свинари переведут и комсомольский билет на куски порвут. Сразу шёлковый стал, чуб прижал. Придётся Павло всю правду писать... и развод... Ох, Нина Матвеевна, как парню вашему в глаза смотреть — не знаю...

— Развод... — пробормотала мама и повернулась ко мне. — Валентин, накапай мне валерьяночки.

Егор Лукич, оценив состояние мамы, поспешил с пояснениями:

— Нина Матвеевна, вот письмо это Паше. Люська написала, покаялась. Ежели Паша сам заявление напишет, мол, характерами не сошлись — развод дадут тихо, без судов и без позорных объявлений в газете. Карьеру парню не попортим. Замполит пальцем не тронет — мало ли жинок, шо от трудной жизни в степи отказываются? Но ежели он упрётся или скандал поднимет — Люська сдуру в Краснодарский суд подаст. Тогда всё, пиши пропало. На парткоме Павло затаскают за то, шо семью не удержал, погоны сымут, с секретного объекта попрут... Нина Матвеевна, Христа ради, повлияйте на сына! Пусть отпустит её миром. Виноваты мы перед вами...

На этих словах Егор Лукич опустил голову и обхватил её руками. В комнате повисла тишина, нарушаемая только стуком капель валерьянки, которые я отсчитывал в рюмку для мамы.

Двадцать... Двадцать одна... Двадцать две... Теперь чуток кипячённой водички из чайника. Руки у меня слегка подрагивали от закипающей ярости. Я подал маме рюмку, она приняла её, сделав глоток.

Егор Лукич прав. Развод без шума был единственным шансом спасти Пашкину карьеру. Надо было брать ситуацию в свои руки. Главное сейчас — Пашке жизнь и службу не сломать. А Люська... Она офицерской женой уже побыла, пускай теперь в станице со своим трактористом попробует.

— Павлу это письмо сейчас отправлять нельзя, — заявил я и, поймав недоуменные взгляды, поспешил дополнить: — В таком виде оно его там просто раздавит. Человек на секретном объекте, под колоссальной нагрузкой, день и ночь на ногах.

Я лучше всех присутствующих понимал, насколько важная у Павла служба и насколько несвоевременна эта ситуация с женой. Тюра-Там скоро станет главным местом на планете, откуда взлетит первый спутник, откуда уйдёт в космос Гагарин. Пашка стоит у истоков величайшего триумфа страны. Потерять такое место из-за семейной драмы — преступление перед собственной судьбой.

— Сделаем так, — повернулся я к родственникам. — Письмо Люси убирайте. Я сам пишу Пашке. Лично. По-мужски, без бабских причитаний. Изложу ему всё спокойно, с точки зрения чистой логики. Объясню, что Люся просто не потянула долю офицерской жены, такое сплошь и рядом бывает, командование на полигоне это прекрасно знает и поймёт. Никакой беременности! Просто захотела лёгкой жизни и никак иначе!

Мама хотела было возмутиться, но я предостерегающе поднял руку. Зато бабушка высказалась:

— Валя... А если он не поверит? Если примчится сюда?

— Куда он примчится? Там секретный объект особого назначения. Не отпустят его, — заверил бабушку.

— Спасибо тебе, Валентин, — произнёс Егор Лукич. — Ото ж и верно. Нехай думает, шо это просто баба дура.

— Люське передайте: пусть сидит в станице тише воды, ниже травы. И чтобы к моменту, когда Пашка приедет в отпуск, уже была чужой женой.

Когда наш уже бывший родственник ушёл, я отправился к себе в комнату и сел за стол. Предстояло написать, пожалуй, самое сложное письмо в моей жизни. Нужно было подобрать такие слова, чтобы не просто успокоить брата за тысячи километров отсюда, а получить нужный нам результат — спокойный отказ от изменницы.

Письмо ушло, и для нашей семьи началось мучительное, тягучее ожидание. Больше всех нервничала бабушка, которая буквально сторожила каждый приход почтальонши к калитке. Ответ от Павла никак не приходил, но в конце апреля на мой адрес всё-таки пришло одно извещение, которое почтальонша наотрез отказалась отдавать маме и потребовала меня лично, да ещё и с паспортом.

— Валя! — растерянно позвала меня мама. — Посмотри, тут тебе из Грозного, от Управления материально-технического снабжения... Перевод денежный! Я на цифры в бланке глянула, у меня аж в глазах помутилось. Ошибка, наверное, какая-то?