Митяй (СИ) - Лифановский Дмитрий - Страница 4

Помимо душащих меня своей заботой женщин, нашими попутчиками оказались ехавшие на боковушках крепкий, кряжистый мужчина лет сорока и ещё один студент. Захар Игнатьевич, или дядя Захар, как он при первом знакомстве по-простецки попросил себя называть, оказался инженером из Москвы. Ехал он в долгую командировку в Рубцовск, на завод Алтайсельмаш, где должен был помочь местным кадрам запустить в серийное производство какие-то новые хитрые плуги. Об этих плугах мощный, похожий на борца дядька говорил с восторженным придыханием, чертя пальцем по столу невидимые чертежи и увлеченно объясняя углы атаки лемеха.

Юный Костик, худой, длинный, в роговых очках, перемотанных синей изолентой на дужке, как две капли воды похожий на своего тёзку из фильма «Покровские ворота», возвращался в родной Томск. Возвращался он, как сам пафосно выразился, «с полей». Полями были какие-то археологические раскопки в Крыму, в которых этот юный адепт исторической науки принимал участие в качестве бесплатной рабочей силы.

— Димка, слезай, давай, — громко окликнула меня снизу Зинаида, разворачивая на столе шуршащий газетный свёрток. В воздухе тут же густо пахнуло укропом, малосольными огурцами и кислым ржаным хлебом. — Покушаем, пока кипяток не остыл.

— Не хочу, — буркнул я и вперился в окно, за которым проходящему составу, стоя в густой придорожной пыли, радостно махала чумазая босоногая детвора.

Захар, сидевший на нижней боковушке, видя моё упрямое нежелание спускаться к общему «бабьему» столу, молча залез в свой потертый холщовый мешок, вытащил оттуда завернутое в чистую тряпицу кольцо домашней колбасы. Одуряюще запахло копчёностью, настоящим мясом и чесноком. У меня моментально свело желудок. Захар протянул колбасу мне наверх.

— Не трогайте вы пацана, — нахмурился он, перебивая очередные причитания Полины. — Хуже нет ваших охов. На-ка, брат Митрий, перекуси. Коллега на работе с собой в дорогу угостил. Сам делает. Ничего вкуснее в жизни не пробовал.

— Спасибо, — я сел на полке, свесив ноги вниз. Достал из сидора финку с потертой деревянной рукоятью. Нож остался от отца этого тела, и пацан им очень дорожил. Хорошая, отлично сбалансированная вещь. Я аккуратно отрезал себе приличный кусок от кольца, стараясь не жадничать, а оставшуюся часть молча вернул Захару. Ловко подцепил со столика внизу рукой буханку черного хлеба, которую Зинаида купила во время долгой стоянки в Свердловске. Резанул от неё толстую, неровную краюху. Хлеб вернул обратно.

Я впился зубами в жесткую ароматную корочку, щедро откусив перед этим сочной, брызнувшей на язык чесночным жирком колбаски. И чуть не заурчал от удовольствия. Невероятно вкусно!

Доев, тщательно протер лезвие финки остатками хлебного мякиша, отправил его в рот, задвинул нож в кожаные потертые ножны и по старой привычке из прошлой армейской жизни машинально сунул его под свою подушку. Ближе к руке.

А внизу тем временем разгоралась интересная беседа. Начала её тётка Полина, глядя в окно на проплывающие вдали, выжженные солнцем желтые квадраты полей.

— Какая рожь богатая стоит, — вздохнула она, подперев щеку кулаком, с лёгкой завистью качая головой. — У нас на Алтае тоже нынче хлеба уродились. Да только чем убирать-то его? Комбайны стоят, запчастей нет. И не предвидятся. Председатель заявку в Барнаул отправил еще весной. А нам прислали с горем пополам, хорошо, если треть от потребного. И то половина — не то, что нужно. Как хочешь, так и крутись.

— Вы, Полина Капитоновна, на вещи смотрите слишком узко! Местечково! — тут же вскинулся студент Костик, отрываясь от своей книжки и поправляя сползающие на нос очки. — Это же временные трудности роста! Вы вспомните пятьдесят четвертый год! Первый призыв! Голая степь была, колышки забивали прямо в ковыль, в брезентовых палатках зимовали при минус сорока! Зато сейчас посмотрите, какие совхозы отгрохали! Линии электропередач тянут, клубы строят. Люди со всей страны по зову сердца едут, партия и комсомол ставят такие грандиозные задачи, что капиталистам на Западе и не снилось. Вот и не успевает пока наша тяжелая промышленность и машинтостроение за народным энтузиазмом и темпами освоения!

Полина с Захаром посмотрели на студента одинаковым взглядом — как на блаженного. Захар только крякнул и полез за папиросами, а Полина не выдержала.

— Энтузиазм, говоришь? Ну-ну, — грустно и как-то очень зло усмехнулась женщина, смахнув со стола хлебные крошки. — Это у них-то энтузиазм? — она коротко мотнула головой в тот конец вагона, где будущие целинники как раз под громкий гогот и мат зазвенели стаканами. — Этих твоих энтузиастов после первых же настоящих трудностей ищи-свищи. Лозунги, паря, на хлеб не намажешь и на детей зимой не наденешь. Вот и едут к нам за длинным рублем всякие… — она замялась подыскивая нужное слово, — перекати-поле. В пятьдесят четвертом — да, не спорю. Там больше за идею ехали. Пахали, себя не жалея. На износ. Вырастили хлеб. Богато вырастили. Зерна вышло — море. А ссыпать его некуда! — её голос стал жестким, с надрывом. — Нет элеваторов. Не построили! Не озаботилось высокое руководство материальной базой. Некогда им было сараи да сушилки ставить, они речи с трибун толкали о перевыполнении плана. Прямо на сырую землю буртами валили пшеницу. Оно ж там и горело внутри, зерно-то. Температура такая, что руку не сунешь. Перекидывали его лопатами из бурта в бурт, бабы спины посрывали. А толку-то? Сколько под первый снег легло. Сгнило сколько! — ее голос звенел от боли и глухой крестьянской злости за загубленный труд, — вот и побежали люди обратно. Думаешь, охота кому-то вот так, впустую, здоровье гробить? Жилы рвать ради того, чтобы результат в грязь втоптали? Энтузиазм… — буркнула она тише, отмахнулась от Костика, как от назойливой мухи, и обиженно отвернулась к окну.

Костик открыл было рот, чтобы выдать очередную цитату из передовицы, но Захар тяжело положил свою широкую ладонь ему на плечо:

— Остынь, студент. Полина правду говорит, –он обреченно махнул рукой и ушел курить в тамбур. Откуда вскоре послышался его басок и густой жизнерадостный смех.

Я отвернулся к окну, впившись зубами в остатки колбасы. Сжимал челюсти сильно, чтобы никто не услышал, как скрипят зубы у старшины запаса Сергея Николаевича Пахоменко, по непонятной прихоти вселенной поселившегося в щуплом теле пионера Митьки Жукова.

Потому что нихрена не меняется у нас в стране. Кто бы ни стоял у власти — князь, царь, император, генсек, какая бы ни была эпоха — всё одно да потому. Героизм одних всегда является прямым следствием разгильдяйства других.

А я тут лежу и мысли гоняю, как СССР спасти? А кому оно надо, это спасение? Что так, что эдак — козья трещина в результате получится. Разве только постараться ради того, чтобы девяностых годов не случилось. И того мирового бардака, с которого я сюда попал в итоге. Но то такое себе. Пустые фантазии. Мания величия.

Я никто и звать меня никак. Тринадцатилетний пацан с контузией. Что я реально сделать могу? Генсеком стать и повести страну по китайскому пути, о котором в моём времени со всех утюгов трындели политологи? Ещё бы знать в деталях, что это за путь такой.

Я не экономист, не политик, не инженер. И бизнес у меня в той жизни был самый простой, приземленный. Строили, ремонтировали — дома, дачи, склады. Технику чужую чинили. Брались за всё, что денежку малую, но стабильную принести могло. Начинали еще в начале двухтысячных, сразу после второй чеченской. Сначала сами, вдвоём со служакой моим бывшим — Васькой Буровым. А что, руки из нужного места растут, голова на месте, инструмент держать умеем. Дури тоже хватало, чтобы от всяких любителей легкой халявы отбиться. Бывало, и жёстко приходилось действовать. Не всегда понятливые рэкетиры и братки попадались. Ну да Бог им судья и земля пухом.

Потом обросли связями, разрослись маленько. Бригады сформировали, народа толкового набрали, технику в лизинг взяли. И всё хорошо шло. Даже кризисы восьмого и четырнадцатого годов нас не сильно зацепили — стройка всегда нужна. Жили, работали, детей растили. Пока под мобилизацию не попали. Сначала я повестку получил, потом Бурый сам в военкомат пришел.