Митяй (СИ) - Лифановский Дмитрий - Страница 14

Ополоснул руки из прибитого рядышком к стойке забора оловянного рукомойника. Мыла не было. Вернее, когда-то оно было. Вон даже мыльница есть. Да только дожди и солнце превратили его в непонятную бесформенную крошащуюся массу.

Пастораль, ёшкин-матрёшкин! Суровый крестьянский быт.

— Готов!

И опять тёткина ладонь у меня в вихрах. Ох, утону я в этом нерастраченном материнстве.

Наш переулок, оказывается, имел название. Улица Казахстанская. О, как! С него мы вышли на центральную улицу, носящую гордое имя, ну кто бы мог подумать, Ленина! Школа осталась слева, а мы с Зинаидой свернули направо. Я на мгновение замедлил шаг, разглядывая школу — одноэтажное здание с высокими окнами выделялось желтизной свежего дерева.

Улица казалась вымершей. Все на работе. Только на поляне за школой все так же гоняли мяч пацаны и скакали девчонки. Зато у магазина оказалось довольно людно.

— Здравствуйте, — вежливо и чинно раскланялась тётка с местными колоритными дедами и бабками, с энтузиазмом обсуждавшими местные и мировые новости. Эта почтенная публика плотно расположилась на прогретой солнцем завалинке у длинного деревянного барака с двумя входами, к каждому из которых вело высокое крылечко. Над одной дверью висела выцветшая вывеска «Продукты», над второй красовалась более длинная надпись «Промтовары. Кулундинское райпо».

— Здравствуй, здравствуй, Зинаида Михайловна, — громко, с хрипотцой отозвался один из дедов, восседавший в центре композиции. В его беззубых дёснах гуляла замусоленная вонючая папироса, а на затылке блином сидела замызганная, потерявшая первоначальный цвет кепка-восьмиклинка. Ему тут же нестройно, но радостно вторил остальной старческий хор. — Привезла, значит, племяша-то?

— Привезла, Анатолий Палыч. Вот — Дмитрий, — она официально представила меня общественности, легонько подтолкнув в спину к старикам, которые тут же принялись разглядывать мою скромную персону с таким жадным интересом, словно я был диковинной мартышкой в зоопарке.

Зинаида быстрой, заученной скороговоркой перечислила мне по именам и отчествам всех собравшихся здесь пенсионеров и пенсионерок. Естественно, с первого раза я не запомнил ни одного лица и ни одного имени.

— Здрасьте, — хмуро буркнул я, невольно смущаясь и ёжась под этими пристальными, рентгеновскими взглядами представителей местных средств массовой информации. Потому как я был более чем уверен: стоит только нам с тёткой скрыться с глаз, как наши кости будут немедленно и тщательно препарированы, перемыты, а далеко идущие выводы разнесены по всей округе в течение ближайшего часа.

Да уж. От людей на деревне не спрятаться… Куда мы с тобой попали, Митяй⁈ Хотя, с другой стороны, тебе-то что переживать? Тебе к такому не привыкать. Твоя родная Колодня не намного больше этой дыры будет.

— Митяй, значица, — хитро прищурившись и выпустив облачко дыма, оглядел меня с ног до головы местный авторитет на завалинке. — Добре. А я вот Анатолий Палыч. Но ты меня запросто дед Толя зови. И в гости давай заходи, не стесняйся. Мой дом вона, гляди, — он ткнул кривым, узловатым, артритным пальцем в стоявший неподалёку добротный, крепкий дом с роскошным цветником за аккуратным, свежевыкрашенным штакетником.

И нахрена, спрашивается, я ему сдался? Может, извращенец какой старый? Но дед тут же одним махом развеял мои мрачные подозрения, вынесенные из мутного будущего, чётко и ясно обозначив ответ на мой не заданный вопрос.

— Расскажешь нам с бабкой, как на Смоленщине люди живут нонича.

Да у него же банальный информационный голод! По радио тут с утра до ночи трындят в основном одно да потому, в этом я ещё лёжа в больнице успел убедиться. Удои, надои, гектары, пуды, съезды и пленумы… Телевидения здесь ещё в помине нет. И не очень-то скоро появится. Нормальное, по крайней мере. Да оно и в моём-то родном детстве, если честно, так себе было — два с половиной канала, где смотреть нечего. «В гостях у сказки» — событие общесоюзного масштаба.

— Спасибо, д-дед Т-толь. Зайду как-нибудь.

Именно в этот самый момент тихую сельскую идиллию разорвал грохот. В недрах продуктового магазина что-то тяжело с шумом рухнуло, зазвенело стекло, и следом раздался истошный, визгливый бабий крик:

— Светка, сучка ты драная! Я тебе, тварина, сколько раз человеческим языком говорила, Лёньке моёму водку больше не продавать!

— Чё эт не продавать⁈ — тут же в ответ раздался густой, басовитый, насквозь прокуренный, но, несомненно, женский голос, полный возмущения. — Тут государственный магазин, не частная лавка! Буду я ещё ваших алкоголиков сортировать — кому давать, кому не давать! Сами за своими мужиками следите, чтоб не жрали, как свиньи!

— Да я тебя сейчас! — в магазине снова послышался глухой грохот, отборный женский мат и яростная, сопровождающаяся тяжёлым сопением возня.

— Ишь ты, разошлась Бурасиха-та, — сокрушённо, но с явным удовольствием покачала головой одна из бабок на завалинке — маленькая, сморщенная, как печёное яблоко, но с живыми, горящими беззаветным бабьим счастьем от происходящего на её глазах скандала глазами.

— Разойдёсся тут, — охотно подхватила сплетню её соседка-товарка, такая же сморщенная, сухонькая, с надвинутым по самые выцветшие брови голубым, в мелкий белый цветочек, ситцевым платком. — Лёнька-та её вчера опять до чертиков допился. С топором по всему двору гонялся. Чутка её не пришиб.

— Неушта⁈ — шамкнула ввалившимся беззубым ртом третья слушательница.

— Агась. Хорошо Митька Ярыгин как раз мимо проходил. Он же в войну-та в разведке служил. Скрутил Лёньку-та, топор отобрал. Теперь Лёнька дома лежит, стонет побитой весь. Кричит, что зарежет, мол, Митьку-та вместе с Танькой, как подымется.

— Ой, бабоньки, страсти-то какие! А что Митька-та с Танькой — того? — спросила необъятных размеров бабища и замерла в предвкушении скандального ответа.

— Да каво там! Кому она сдалась — гляста сушёна⁈ Ни рожи, ни кожи!

В этот момент с грохотом выстрела распахнулась дверь магазина, и на улицу выскочила высоченная и худая, как макаронина, тётка лет сорока с вытянутым лошадиным лицом и белым от бешенства правым глазом. Под левым, превратившимся в узкую, заплывшую кровью щёлочку, переливался всеми цветами радуги огроменный фингал. Не свежий. Вчерашний или позавчерашний. Из-под сбившегося набок платка торчали растрёпанные космы цвета тёмной меди. Платье спереди было порвано и демонстрировало миру солидную часть вытянутой, висящей, как спаниелье ухо, груди.

Тётка остановилась на крыльце, тяжело дыша, грязно, визгливо, с надрывом выругалась, непостижимым образом умудрившись виртуозно вставить в сложнейшую матерную заковыристую конструкцию вполне осмысленный посыл: «Да я на тебя в сельсовет жаловаться пойду!» — после чего резко развернулась и широким, мужским, размашистым шагом рванула вдоль по пыльной улице. При этом она не обращала ни малейшего внимания на болтавшуюся в вырезе порванного платья, как красный флаг на ветру, грудь.

— Да хоть в крайком! — раздался у меня над головой ехидный, переполненный абсолютной самоуверенностью басок. На высокое крылечко величественно выплыл настоящий дредноут в юбке с высоченной, сложно накрученной лакированной башней на голове. Два главных калибра угрожающего пятого размера, плотно обтянутые тканью, были грозно наведены на распростёртое под ними притихшее село.

Продавщица, наряженная в немыслимо цветастое цыганское платье, поверх которого был накинут белый, не первой свежести халат, с видом неоспоримой победительницы посмотрела вслед стремительно удалявшейся противнице. Удовлетворённо хмыкнув, она перевела властный взгляд на нас. И тут же её крупное, раскрашенное, как у индейца, вышедшего на тропу войны, лицо, словно по волшебству, осветилось сладковато-приторной улыбкой:

— Ой, Зинаида Михайловна, — её низкий, грудной голос вдруг стал таким густым и сладким, что его впору было мазать на краюху хлеба вместо мёда, — вернулись уже? Ко мне за покупочками, да? Проходите, проходите скорей. А то, небось, напугала Вас Танька-та ненормальная? Дура она и есть дура, что с неё взять!