Митяй (СИ) - Лифановский Дмитрий - Страница 1

Митяй

Небольшое предисловие

Дорогой читатель!

Прежде чем ты начнёшь читать эту книгу, думаю, тебе нужно знать: эту книгу я пишу в первую очередь для себя. Просто среди всего того, что сейчас творится в мире, хочется хоть ненадолго вернуться в непередаваемую атмосферу дружбы, тепла и взаимовыручки, которую я помню из далёкого детства.

К посиделкам с гитарой и баяном под черёмухой на берегу Иртыша. Где у родителей своя компания, а у нас — своя. К писку комаров и запаху запечённой в углях картошки. К сельским танцам в клубе с девчонками, вином и обязательной дракой. К тому профессиональному братству, когда после работы наши отцы, а потом и мы не спешили домой, а оставались, чтобы за бутылочкой (не без этого) посидеть спокойно и обсудить какие-то горячие рабочие моменты. К беззаботному школьному детству, запомнившемуся по историям родителей, а потом и по своему развесёлому опыту.

Эта история не только или, вернее, не столько про Советский Союз. Она в основном о людях. О тех, кто вставал затемно, чтобы в мороз и в зной поднимать целину, кто укладывал шпалы в вечную мерзлоту, кто штурмовал космос, имея за плечами лишь арифмометр и невероятную, почти безумную веру в свои силы.

К СССР сегодня можно относиться по-разному. Страна эта была огромной, сложной, противоречивой. В ней хватало и нелепостей, и трагедий, и ошибок, которые аукаются до сих пор. Но есть вещи, которые не отменить и не переписать, — те времена были временами гигантов.

И эта книга — дань памяти не государству, не идеологии. Это дань памяти миллионам безымянных работяг: геологов, трактористов, учителей, солдат, вернувшихся с войны и сразу вставших к станку или к плугу. Тем, кто сворачивал горы не ради денег и наград, а потому что за ними были их семьи, города и сёла и Великая держава, которой можно гордиться. Которая была на всех одна. Для русских, украинцев, киргизов, казахов, таджиков и ещё 123 народов, населяющих эту огромную территорию.

И ещё. Мне очень хочется рассказать о стране, какой её запомнил я. Какой её помнит моя мама. Какой её помнил отец. Их друзья.

Да. Я постараюсь здесь спасти СССР. Хотя бы просто для того, чтобы не случились 90-е. Чтобы не случилось то, что происходит с миром сегодня.

Если тебе, дорогой мой читатель, это не интересно или претит моё восприятие тех времён, просто закрой эту книжку и не начинай её читать. Не надо. Побереги себя и свои нервы. Ну а кто всё же решится — надеюсь, вы не пожалеете о своём выборе. А я приложу для этого все свои усилия.

Глава 1

— Музыкант, мы сделали его, слышишь? Сделали! — радостно зашипел Малой.

— А то ж, — удовлетворённо хмыкнул я, оскалившись кровожадной усмешкой.

Этот сраный бритиш попил нам немало крови. Последние две недели наша рота несла потери стабильно, изо дня в день, и всегда по одному сценарию. Аккуратная работа снайперской пары, бьющей из серых зон, и быстрый отход. Причём каждый раз использовалась новая лёжка.

Устраивали сафари на наших парней, как в тире. Разведка донесла: зашёл какой-то высокопоставленный хрен из ихних SAS, привёз новые игрушки, обкатывал тактику. Ну вот и дообкатывался, чудило. Я этих контрацептивов натовских ещё пацаном в чеченской зелёнке на ноль множил, когда они там инструкторами при бородачах тёрлись.

Мы пасли его трое суток. Посидели над картой, поползали по серой зоне. Прикинули, где он может появиться в следующий раз, и устроили засаду. Одну перспективную точку взял на себя Морячок с напарником, вторая досталась мне с Женьком.

Жара под тридцать пять, пот выедает глаза, слепни размером с фалангу пальца грызут, а шевелиться нельзя. Засекут — или артой накроют, или птичек наведут. Да и дичь спугнём. Зря, что ли, тут мучились столько времени?

Но дождались. Там, где и предполагали. Засекли по едва заметному блику. Ай как неаккуратно, сэр. Профи так не работают. Но этот брит был самоуверен. Слишком верил в свою модную маскировку и в то, что аборигены по ту сторону прицела тупее его.

Вот и сейчас лично видел в оптику, как разлетелась дурная головешка от тяжёлой пули из моего «Сумрака». Тело осело мешком. Но на всякий случай уточнил у наблюдателя:

— Малой, зафиксировал?

— А то ж, — зеркально отозвался напарник, растянув лыбу на всё конопатое лицо.

Он молодой у меня. Пацан совсем. Двадцати нет. Подписал контракт сразу после срочной. И ведь не за рублём пошёл, что в наше время редкость. По зову сердца. Женька сам из Донецка. У него ещё в шестнадцатом братишку младшего осколком снаряда убило прямо во дворе у дома, на детской площадке. Вот он и закусился.

В армию сам пошёл, не косил ни разу. И на «ноль» попросился осознанно — мстить. На распределении я его и приметил. Забрал себе. Жалко стало. Пропадёт в штурмах пацан. А так — при мне и при деле. Снайпер из него мог выйти толковый — терпения вагон, глаз зоркий, чуйка, как у старого волка.

— Уходим. Он точно не один был, — поторопил я молодого.

Видел, как в прицеле мелькнуло миловидное девичье лицо. Споттерша. Местная, скорее всего. У них сейчас модно девок в снайперские пары пихать — усидчивые, аккуратные. Не успел снять стерву. Затвор передёрнул, но она уже ушла в перекат, свалилась за бруствер. Сильно жить, видать, хотела.

— Сейчас прилетят птички по наши души. Давай, Женёк, сворачиваемся. Живо, живо!

Мы поползли по засыпанной мусором и сухими ветками канаве, стараясь слиться с бледно-жёлтой истрескавшейся землёй. В небе уже нарастал противный, зудящий комариный писк. FPV-дроны или разведчики — неважно. Нас срисовали.

Только вот лайм, видимо, оказался слишком важным, и хохлы не поскупились, накрыв весь квадрат тяжёлым калибром. Уйти мы категорически не успели. Сначала земля глухо дрогнула, потом ударило по ушам так, что лопнули перепонки. Сто пятьдесят пятые. И только. Они положили пакет кассетных, а потом начали ровнять посадку фугасами.

Как там у Твардовского?

Я не слышал разрыва,

Я не видел той вспышки,

Словно в пропасть с обрыва,

И ни дна, ни покрышки…

Для Малого оно так, наверное, и было. У меня же тоже всё по классике, только в ином антураже, куда более простом и грубом.

Раненый под Аустерлицем князь Болконский смотрел в бесконечно высокое, безмолвное небо и думал о плывущих по нему облаках, тишине и о том, как ничтожно всё земное перед этим вечным покоем.

Ну а я ни хрена не князь. Не посещали меня мысли о вечности и бренности бытия, и небо я не видел. Всё заволокло серой пылью и гарью. На зубах скрипел песок. Не в силах отвернуться и отвести взгляд, я смотрел на вытекающий из проломленного черепа Женьки Малого мозг, на глаз его, висящий на кровавой нити. И не думал я ни о долге, ни о Родине, ни о том бритише, которого мы только что так красиво убрали.

Было лишь дикое, звериное желание жить. Животный инстинкт, заставляющий разорванные в хлам лёгкие хватать раскалённый воздух, пропитанный тротилом. Но даже оно — это последнее, за что цепляется слабая человеческая плоть, — стремительно таяло, уходило из меня вместе с кровью, толчками выливающейся из пробитого осколками тела. Ног я уже не чувствовал. В животе пекло так, будто туда засунули раскалённый лом.

Я хорошо помню, как умер. Помню, как земля уходила из-под спины, оставляя ощущение падения в бездну, как стыла кровь, как коченело тело, как наползала вязкая обволакивающая тьма. Сердце сделало последний жалкий рывок в груди и остановилось.

И не было никакого света в тоннеле, ангелов и чертей. Никакого суда, никаких пророков. Был только липкий мрак и… голоса. Нудно бубнящие, ввинчивающиеся в разрывающийся болью на тысячи осколков мозг голоса. Бу-бу-бу-бу… В одночасье сменившиеся реалистичным, как кинофильм, бредом.

Запах свежесваренного кофе на уютной кухне. Девяносто восьмой год. Моя первая квартира в Ростове, купленная на деньги с удачного контракта. Одетая в её любимый синий в горошек халатик Ленка смеётся, откидывая со лба непослушную прядь. На плите шипит турка.