День Советского Сурка 2 (СИ) - Хлебов Адам - Страница 32

Он орёт и оседает на вторую здоровую ногу, а потом заваливается на бок.

Третий пытается зайти сбоку, пока я был занят. Арматура у него короче, он держит её как нож, наносит колющий удар снизу в живот.

Я разворачиваюсь, подставляю свой пруток, сбиваю, но его арматурина скользит по моей скуле, оставляя жгучую полосу.

Боль резкая, но не глубокая. В тот же миг я бью его локтем в лицо, прямо в хрящ.

Из носа тут же начинает хлестать кровь, оставляя на асфальте крупные пурпурные капли. От удара он отшатывается назад.

Первый уже поднимается, глаза злые, кровь на губах. Он бросается без оружия — просто навалиться массой.

Ухожу влево, хватаю за шиворот и, используя его же инерцию, впечатываю лицом в стену дома. Раздаётся глухой звук. Он сползает вниз.

Второй, хромая, всё ещё пытается достать меня прутом с колена. Я делаю шаг вперёд, наступаю ему на вытянутую руку стопой и коротко бью сверху вниз кулаком. Попадаю в зубы, повреждаю кожу на костяшках на кулаке. Он завывает, разжимает кисть и выпускает арматурину.

Третий успевает поднять с земли свою арматуру снова. Мы остаёмся один на один. Он дышит тяжело, кровь заливает ему рот и подбородок. Я вижу, что он всё ещё опасен и готовится к последнему рывку, как медведь-подранок.

И тут он бросается. Я отступаю на полшага, заставляя его растянуться, и бью торцом прута в солнечное сплетение, потом сразу — в бок, под рёбра.

Он складывается. Я не даю ему упасть — подхватываю под мышки и бросаю на асфальт рядом с остальными.

Всё занимает меньше минуты.

Я стою, тяжело дыша, арматура всё ещё в руке.

Трое лежат.

Один пытается подняться на локтях, другой держится за колено и матерится сквозь зубы, третий просто лежит лицом вниз и хрипит.

Кира стоит у стены, прижав руки к груди. Глаза широкие.

Девица с жвачкой уже не курит. Она смотрит на меня и медленно поднимается с корточек.

— Я всё поняла.

— Ты умничка. Иди отсюда от греха подальше. И больше не возвращайся.

Она кивает, разворачивается и, засунув руки в карманы жилетки-варёнки, семенит, не оглядываясь, в сторону Арбата.

Оборачиваюсь к поверженным врагам, они, поддерживая друг друга, уже стоят на ногах. Делаю ложный замах, они зажмуриваются, а потом хором спешно покидают двор.

— Ещё раз вас здесь увижу — пожалеете, что на свет родились, — кричу я этим уродам вслед.

Бросаю арматуру на землю. Металл звякает.

Кира смотрит на меня круглыми глазами:

— Учитель, у вас кровь.

Она смотрит на мою скулу, я провожу по ней ладонью и чувствую острую боль от рассечения, на пальцах красное.

— Разрешите, я посмотрю, учитель.

— Я сам разберусь. Иди и сделай то, что я тебе сказал. Объяви выборы нового учителя.

— Простите, что говорю вам это, учитель, но это не очень хорошая идея.

— Ты будешь обсуждать мои приказы?

— Нет, учитель, простите.

Она виновато опускает глаза, прячет голову в плечи, я вижу, что передавил на девчонку.

— Ну хорошо, почему это плохая идея?

— Мы не выбираем учителей, их присылает к нам Кришна, поэтому даже если мы организуем выборы, то всё равно выберем вас. Тогда иди и скажи, что я просто отказался.

— Хорошо, учитель. А вы? У вас же кровь…

— А я пойду домой, здесь недалеко, не беспокойся обо мне.

Она кивает и направляется к лестнице, ведущей в «Общество дружбы». Я же дожидаюсь, пока она спустится и исчезнет за дверью, разворачиваюсь и иду к квартире дипломата.

Я почти дохожу по Арбату до дома, как вновь слышу её голос у себя за спиной:

— Учитель, подождите, я должна обработать ваши раны.

Да что ты будешь с ней делать!

— Я сам могу о себе позаботиться.

— Да, учитель.

Но она продолжает идти за мной.

— Ты меня преследуешь?

— Да, учитель.

Да блин, она уже заколебала!

— Не называй меня учитель.

— Хорошо, Гуру.

Я закатываю глаза. Ох, за что мне всё это? Открываю перед ней дверь, киваю головой, пропуская её перед собой.

Когда заходим в подъезд, смотрю на её крепкие ягодицы.

Они похожи на два грейпфрута. Упругие, с чёткой линией перехода в бёдра.

Я ещё секунду смотрю, потом заставляю себя поднять взгляд и иду следом.

— Я посмотрю газеты, — вру я и достаю ключ из почтового ящика, пока она идёт к дверям лифтовой шахты.

В ящике — знакомые «Известия» за 26 июля 1987 года.

Мы поднимаемся на лифте, Кира откровенно разглядывает меня. У неё красивое лицо.

Когда мы входим в квартиру, она охает:

— Это всё ваше, учитель?

— Знакомых дипломатов, они попросили присмотреть за квартирой.

Кира не слышит моих слов. Она уже внутри, и я вижу, как её глаза бегают по комнате, натыкаясь на один предмет за другим, не успевая впитать всё сразу.

Сначала бархатные портьеры. Она подходит, трогает ткань пальцами, будто не верит, что это не декорация, а настоящая, тяжёлая, тёмно-бордовая ткань.

Гладит, не отдёргивая руку, и на лице у неё выражение, которое я уже видел: примерно так же люди в музее трогают витрину, когда сторож отвернулся.

— Это бархат? Настоящий?

— Настоящий.

Она кивает. Стоит, водит пальцами по подхватам с кистями, будто запоминает фактуру на ощупь. Потом резко оборачивается к комнате.

Смотрит на мебель с резными ножками, накрытую светлыми чехлами.

— А это зачем накрыто? Вы не пользуетесь мебелью?

— Пользуюсь. Чтобы пыль не садилась.

Потом она замечает рояль. «Беккер» стоит в углу, чёрный, спокойный, будто ему здесь самое место.

Кира делает к нему шаг, останавливается. Открывает крышку, тянется к клавишам, но не касается.

— Играете?

— Учусь. А ты?

— Когда-то давно в детстве играла, но сейчас всё забыла.

Я смотрю на неё и вижу, как она шокирована обстановкой в квартире.

Её пальцы касаются полированной поверхности комода, будто проверяя, настоящая ли она.

Она подходит к окну, раздвигает край портьеры и смотрит на Арбат внизу. Потом поворачивается ко мне.

— Здесь всё… — она мнётся, подбирая слово, — не как в Москве. Это как будто другая страна. Даже другая планета.

Я вижу её глаза. Они не просто удивлены — они заворожены. Она смотрит на эту квартиру так, как смотрит ребёнок на магазинную витрину с игрушками.

Она оборачивается, и её брови взлетают.

— Простите, учитель. Я должна обработать ваши ссадины. Где это можно сделать?

У меня рассечена скула и сбит кулак, они всё ещё кровоточат.

— Наверно, на кухне, пойдём, — я прохожу и зову её с собой.

На кухне светло и прохладно. Я сажусь на стул у стола. Кира достаёт из небольшой холщовой сумки через плечо свою аптечку — аккуратную, плотно набитую.

Потом тщательно моет руки.

Потом достаёт бутылочку с перекисью, вату, бинт, пластырь и маленькие ножницы — профессиональные, с закруглёнными концами.

Она нависает над моим лицом, обрабатывая рану. Она не смотрит мне в глаза, я чувствую её дыхание. Оно приятное.

Её движения точны и уверенны.

Она не дрожит, не суетится — делает всё спокойно, будто занималась этим сотни раз. Перекись шипит на ране, но она не останавливается, аккуратно промокает края, удаляет засохшую кровь.

— У тебя наметанная рука, — говорю я, глядя на неё.

— Спасибо, учитель.

— Ты училась на врача?

Она на мгновение замирает, потом продолжает обрабатывать рану.

— В медицинском училище училась два курса. Потом ушла.

— Почему?

Она отвечает не сразу. Аккуратно накладывает пластырь на скулу. Потом берётся за руку.

Сбитые костяшки выглядят хуже — кожа содрана, кровь уже подсыхает тёмными корочками.

Кира снова смачивает тампон перекисью и осторожно, но настойчиво очищает каждую ранку.

Её пальцы касаются моей кожи с той же бережностью, что и лица.

— Я думала, что буду помогать людям, — говорит она наконец. — А потом поняла, что в больницах помогают не людям, а бумагам. А ещё начальству.