День Советского Сурка 2 (СИ) - Хлебов Адам - Страница 27

Даже зная, что следующим утром я очнусь свободным, в чистой постели гостиничного номера, мне больше не хочется экспериментировать.

В голову приходит забавная мысль, что тот, кто не просыпался без смирительной рубашки, тот не знает, что такое настоящая свобода.

Я встаю с кровати, подхожу к окну.

За ним — Москва. Всё та же. Полная возможностей. Прекрасная и, как выясняется, опасная.

Я постараюсь сегодня найти Анатолия до того, как его заберут в вытрезвитель. Удивительно, но говорят, что бомжи туда сами приходят.

Кстати, интересно, смогу ли я изменить день Анатолия и сделать так, чтобы он не умирал?

День шестидесятый.

— … Да здравствует созданный волей народов, единый могучий Советский Союз… Славься, Отечество наше свободное.

Я открываю глаза. Наверно, так легко мне ещё не было ни разу за те два месяца, что я нахожусь здесь, в 26 июля 1987 года.

Я впервые решил всё отпустить и принять свою участь.

Мне легко осознавать, что я решил больше не бороться и никого не искать.

После того как я впервые вернулся после вытрезвителя, я несколько дней методично пытался встретить Анатолия.

Но петля будто прятала от меня Зверева.

А искал я его везде: у него в квартире, которая требует отдельного описания, в злачных двориках Арбата, где собиралась компания его друзей, ведущих такой же маргинальный образ жизни.

В пивной. Его каждый раз забирали раньше, чем я туда приезжал. Если я приезжал до открытия пивной, то его забирали за дебош из квартиры. Если приезжал на квартиру, то его забирали за драку с жильцами дворика, где они барражировали со своей компанией.

И каждый раз он неизменно умирал. Видимо, такая у него судьба.

Пару дней назад я решил на протяжении дня ничего не предпринимать в связи с его поисками, а вечером поехал в злосчастный вытрезвитель.

Когда я увидел, как грузят мужское тело, накрытое простынёй, в труповозку, то даже не стал подходить и спрашивать имя умершего.

Я и так знал, что это член Союза художников СССР Зверев Анатолий.

Я просто постоял в сторонке, понаблюдал и вернулся в гостиницу спать.

При всём моём желании я не в силах изменить судьбу Толика, который в первые дни помогал мне сбежать из милицейского УАЗика.

Так же как и, например, купить «Мерседес» Высоцкого. Даже если бы у меня чудесным образом появились бы сорок тысяч рублей, я уверен, что Нугзар к радости продавца предложил бы пятьдесят.

И тогда я пришёл к простой мысли, что мне незачем это делать. Пытаться что-то изменить в своём дне.

Дежурная принесла паспорт и карту гостя. В последнее время номер гостиницы, завтрак в ресторане стал меня тяготить.

И хоть я принимал неизбежность того, что я проснусь в номере, чтобы со мной не происходило накануне, я решил сменить свою дислокацию.

В то время, когда я пытался найти Анатолия или выйти на Верховенского через Беллу, я присмотрел пустую квартиру напротив её мастерской.

Эта была настоящая находка!

Она принадлежала, точнее, в ней была прописана семья дипломатов, которые сейчас были в длительной командировке в Латинской Америке.

Это я узнал из писем в почтовом ящике, там же я нашёл ключ от квартиры — удивительная беспечность советских людей, и документы в хозяйском письменном столе.

Там же я нашёл квитанции о квартплате, предоплаченные на год вперёд.

Судя по всему, они наведывались в Москву не чаще раза в год, и в 87-м уже были в июне.

Вообще, это была не квартира, а портал в тщательно продуманный мир советских привилегий.

Она могла показаться музеем, но в ней жили люди, и это была очень комфортная квартира даже по меркам моей прошлой жизни.

Квартира на Старом Арбате имела пять комнат с высокими потолками в четыре метра.

За тяжёлой дубовой дверью с полированной латунной ручкой в виде головы льва располагалась просторная прихожая с паркетом «ёлочкой», который натёрт до зеркального блеска домработницей, приходящей вытирать пыль и наводить порядок.

Слева — большая гостиная с окнами, выходящими прямо на Арбат.

На окнах — плотные портьеры из тёмно-бордового бархата с подхватами.

Мебель в гостиной антикварная: тёмное дерево, резные ножки, высокие спинки.

Сейчас она накрыта светлыми чехлами из плотной ткани — пыль в самой мебели не скапливается, здесь царит идеальный порядок.

По корреспонденции и отрывному календарю на кухне я знаю, что домработница приходила позавчера, в пятницу 24 июля.

В следующий раз она придёт 31 июля, ровно через неделю после своего последнего посещения.

Она педантична: в каждый свой приход она срывает на календаре семь прошедших страниц, оставляя текущую дату.

Вырванные листочки она комкает в аккуратный шарик и выбрасывает в мусорное ведро.

В ведре я обнаружил пять таких шариков с последовательными датами.

Самая ранняя — середина июня, соответствует датам вскрытых конвертов в кабинете хозяина.

Остальные, накопившиеся за полтора месяца, лежат на золотистом подносе нераспечатанными.

Я уже проводил в этой квартире по несколько часов в день в разное время суток и знаю, что сюда никто не придёт.

А значит, могу гостеприимно пользоваться ею 26 июля 1987 года по своему усмотрению.

В гостиной расположен бар, некоторые бутылки и графины с алкоголем стоят на барном столике. Другие — в шикарном антикварном буфете.

Здесь же в гостиной красивые резные комоды, картины на стенах, шкафчик для посуды, обеденный стол.

В шкафчике стоят фарфоровые тарелки, всякие статуэтки и бокалы.

Здесь же в выдвижном ящике приборы с серебряной пробой.

Гостиная настолько просторная, что стоящий в углу рояль «Беккер» совсем не загромождает пространства.

Здесь же длинный полированный стол на двенадцать персон, стулья с высокими спинками, с кожей в идеальном состоянии.

От неё исходит едва заметный приятный аромат средства по уходу за кожей.

У хозяев два кабинета.

В одном — огромный письменный стол красного дерева, удобное кресло с высокими подлокотниками, шкафы до потолка с книгами на трёх языках и сувенирами из разных стран.

В глаза бросаются бронзовый Будда, японский меч в ножнах, копьё и маски из Африки.

У стены стоит видимо дорогущая музыкальная система «Банг и Олуфсен» с проигрывателем виниловых пластинок, кассетной декой и CD-плеером.

Здесь же на ремешке на стене висит армейский бинокль.

На столе — шикарная настольная лампа, печатная машинка «Ундервуд» и пепельница из тончайшего стекла, и хьюмидор с сигарами и набор для курения. Это кабинет хозяина.

Именно отсюда лучше всего наблюдать за мастерской, в которой работает Белла.

Второй кабинет поменьше и светлее — здесь больше воздуха и меньше представительности. Но он обставлен со вкусом.

Тут властвует хозяйка. Небольшой изящный светлый письменный стол. Книжные полки, низкое кресло, отдельные полки для научных журналов и статей.

Спальни — три.

Главная хозяйская — с широченной кроватью, покрытой тяжёлым атласным покрывалом, двумя прикроватными тумбочками и огромным зеркалом в резной раме.

Здесь на узкой и длинной тумбе расположен огромный по нынешним временам телевизор с диагональю аж целых 37 дюймов.

Видак и большая коллекция видеокассет с фильмами.

На мою удачу в шкафу в спальне куча новой нераспакованной одежды и обуви, неношенного нижнего белья. При этом мы с хозяином примерно одного роста и комплекции.

Вторая спальня — более строгая, почти спартанская.

Из буржуазных излишеств — шкаф с зеркалами, туалетный столик, на котором стоят импортные духи, которые используют женщины в возрасте.

Из которых я узнал только «Клима».

Духи — единственный намёк на то, что здесь ночует женщина.

Из обстановки я сделал вывод, что хозяин отвел эту спальню своей тёще, которую явно недолюбливал.