День Советского Сурка 2 (СИ) - Хлебов Адам - Страница 1

День Советского Сурка 2

Глава 1

Мороженое за двадцать копеек

Все персонажи вымышлены, но не случайны.

Ни одно из событий никогда не

происходило в реальности.

Меня как из ледяного душа окатило.

Это не случайность!

В памяти тут же всплывает ухмылка того урода, убравшего пожарный багор, моё отчаяние и ужас от осознания, что я задыхаюсь и тону.

А ещё то, что выдающийся в прошлом художник-бомж Анатолий упомянул его фамилию, когда говорил о Бэлле.

И Шатов указывал ему в мою сторону. Чёрт, рано, рано я послал Шатова на хрен.

Нужно было встретиться с ним после ларька с пепси и всё выведать!

Так, спокойно. Ничего не упущено.

Я в петле времени, а значит, даже если я упустил его сегодня, то смогу перехватить завтра.

Не на Арбате, так здесь, на стойке администратора, не тут, так в ресторане.

Правда, для этого придётся снова переспать с Мариной, как в тот день, а я пока на такие жертвы не готов.

До встречи с Наташей ещё полно времени, решаю сгонять на Рижский рынок за цветами.

Когда выхожу из вестибюля метро «Рижская», то вижу длинную очередь человек на двадцать пять за мороженым, которое продают с тележки-холодильника.

День знойный, солнце припекает макушку, прикидываю, что спешить некуда, а мороженого хочется.

— Здравствуйте. Вы последняя?

— Крайняя, — нервно поправляет меня толстая тётка с рюкзаком цвета хаки на плечах.

— Ну, крайняя…

— Я, за мной будете.

Странно слышать это выражение. Никогда его не понимал. Аллё, тётя, я уже за тобой, если ты не заметила.

Киваю.

Очередь двигается крайне медленно. Продавщица — женщина лет пятидесяти, с крупными руками, с мясистым лицом — работает без спешки.

На самой тележке обычное блюдце, в которое она бросает монетки и из него же выдаёт сдачу.

Тут же на столешнице ларька стоит бумажный стаканчик с деревянными палочками.

Их никто не берёт.

Наверно, она могла бы работать порасторопнее, но видно, что ей лень.

Люди в очереди не ропщут, не пытаются подгонять. Похоже, они привыкли, или в этом есть какая-то советская житейская мудрость.

Don’t trouble trouble till trouble troubles you.*

Не буди лихо, пока оно не стало назло двигаться ещё медленнее или вообще не прекратило работу, заявив, что мороженое кончилось.

Наблюдаю за ней всё то время, пока двигается очередь.

Покупатели сами сообщают, что хотят приобрести.

Продавщица выглядит равнодушная холодная как скала, о которую разбивается само понятие «предприятие образцового обслуживания». Она берёт деньги, отсчитывает сдачу, выдаёт мороженое.

И всё это медлительно, будто в замедленной съёмке.

Ни улыбки, ни слова. Наконец очередь доходит до меня.

Агрегат по продаже пломбирного счастья обращает на меня свои очи со светло-голубыми тенями и ярко-красной помадой.

— Пломбир, в стаканчике, — говорю.

Она не отвечает.

Открывает с характерным стуком крышку из пенопласта в металлической рамке, оттуда вверх устремляется ледяной пар.

Потом достаёт из морозильника и ставит на прилавок вафельный стаканчик с мороженым, на котором приклеен голубой кружочек с информацией о продукте.

Всё это с тем же выражением усталого безразличия.

Я лезу в карман, достаю пять рублей. Протягиваю продавщице.

Она с гневом разглядывает моё лицо, будто я ей предлагаю запрещённые доллары.

— Двадцать копеек.

— Да.

— Что да? Сдачи нет, двадцать копеек…

— Простите, но мелочи нет, — говорю, держа купюру в руках. — У меня только пять рублей.

Она не берёт деньги. Пальцы с банкнотой зависли в воздухе.

— Двадцать копеек, говорю. Ты что, оглох?

— Но у меня нет.

Тогда продавщица совершает то, чего я вообще не ожидаю.

Она убирает стаканчик с мороженым обратно в холодильный лоток и переводит взгляд на следующего, как будто разговор окончен и меня не существует.

От такой наглости я поначалу теряюсь…

Очередь сзади волнуется, и я слышу — кто-то вздыхает, кто-то перешёптывается, кто-то нервно переступает с ноги на ногу.

— Секунду! Я попросил пломбир в стаканчике!

Она смотрит на меня. Похоже, что ей лень даже считать.

— А где я тебе размен возьму? Я что, сберегательная касса?

Заглядываю в блюдечко, у неё там достаточно монет.

— Ну вот же у вас есть…

И тут тётка начинает натурально скандалить.

— Ишь, какой умный выискался, а ты в государственную кассу не заглядывай. А тебе сейчас всю мелочь выгребу, а потом как людям сдачу сдавать буду?

Меня подрывает… Я стараюсь говорить спокойно, но уверенно.

— Что вы на меня кричите, мадам? Я вам не мальчик для битья! Когда к вам приходит покупатель, вы обязаны принять оплату. Я понял бы ваше возмущение, если бы я вам сто рублей совал, но это пятирублёвка. Отсутствие мелочи — это проблема продавца. Тем более она есть, эта мелочь.

Я оглядываюсь. Позади человек двадцать. Женщины, мужики, пацан с велосипедом. Все стоят, все смотрят на меня.

Мне кажется, что очередь сейчас съест меня вместо мороженого за задержку.

Но…

Граждане в очереди очень неожиданно встают на мою сторону.

Очередь выплёвывает одно обвинение за другим:

— Правильно пацан говорит!

— В торговле одно ворьё работает.

— Хапают, хапают, никак нахапать не могут.

— Именно! И из-за таких потом дефицит и образуется!

Продавщица прикусывает язык, выхватывает у меня из рук деньги и включает заднюю.

— Четыре рубля, восемьдесят копеек.

Стаканчик с пломбиром снова перемещается из чрева холодного ларя на поверхность.

Забираю палочку без комментариев, но их нет.

Ожидать извинений, конечно, не приходится. В моём прошлом времени сервис и торговля построены для удобства человека, который платит.

А не для удобства того, кто стоит за прилавком. Это — база, как говорили в том времени.

А здесь — наоборот.

Отхожу от ларька, поддеваю палочкой бумажку, выбрасываю её в ближайшую урну.

А потом пытаюсь зачерпнуть мороженое, как ложкой.

Оно твёрдое, замёрзшее, поначалу не поддаётся.

Давлю сильнее, и первый кусочек, первый скол срывается и почти падает.

Я тут же подношу ко рту палочку и стаканчик одновременно, не хочу потерять ни крошки, ни капли.

Понятно, почему люди не берут палочки.

Откусываю. И буквально замираю. Сначала мороженое леденит и сводит холодом передние зубы.

Оно плотное и очень необычное на вкус. Масляное, сливочно-сладкое, не то что в моей прошлой жизни — не воздушная пенка, превращающаяся во рту в сладкое молоко.

А настоящая пломбирная масса, от которой, по всей видимости, мои вкусовые рецепторы начинают танцевать что-то типа «Чунга-Чанги», будь у них ноги и конечности.

Эта вкусная прохлада, эта сливочность тягучая, обволакивающая, покрывает в июльский жаркий день язык и нёбо белой бархатной плёнкой.

И в этой десертной тягучести живёт ещё один вкус — тонкий, едва уловимый. Вкус ванили.

Чёрт побери, а ведь это вкус самой настоящей ванили. Так же как и сливок.

Хитрых вкусовых добавок, обманывающих мозг человека, ещё не придумали.

Точнее, придумали, но ещё не внедрили массово в производство.

Мне кажется, что я начинаю понимать тех, кто в прошлой жизни говорил о том, что продукты в Союзе были натуральными.

Я ем мороженое не «со вкусом ванили», а с ванилью. Без растительных жиров и пальмового масла.

Вафельный стаканчик цвета печенья пропитывается пломбирной влагой — не размокает, нет, а становится чуть более податливым.

Когда я откусываю его край, он приятно похрустывает. Эти два ощущения — хрустящее снаружи, тающее внутри, холодное и одновременно нежное — отлично сочетаются.

Вафли дают свой чуть поджаренный привкус, и он вплетается и смешивается с пломбирно-сливочной массой.