Харам - Кранк Алан - Страница 42

— И что?

— И ничего. Там, на дне, ничего не было. Показалось.

— Ты слышал, да? Показалось. — Мурадин вдруг рассмеялся, и с ним вместе засмеялись все остальные. — Ему показалось, и он поломал плотину. Потом показалось, и он вызвал ментов. Вот это показалось так показалось.

Андрей тоже рассмеялся, все глубже засовывая дрожащие руки в карманы. В пьяном смехе черкесов отчетливо звучали нервные и злые ноты.

— Ты больше так не делай, братан. Тебе показалось, а у нас грязь из крана. Насосы и фильтры — все забилось. Я тебе не предъявляю — так, чисто по-соседски, по-братски, говорю. А потом еще день плотину ремонтировали. И ментов больше не зови. Если вдруг опять какие проблемы, ты мне звони. Посоветуемся. Тут у нас все это только так делается.

Андрей снова кивнул.

— Поторопился. Не подумал.

— Точно. Не подумал. И уходить будешь, инструмент свой забери. На реке забыл. Кувалда, монтировка — все в багажнике лежит.

Через четверть часа они все-таки его отпустили. Недопитую водку Мурадин, сославшись на обычаи, отдал обратно. «Будет такое желание, приходи в любой момент, допьем. Всегда тебе рад буду». За инструментом к машине Андрей шел по дуге, как будто преодолевая притяжение калитки. На полу багажника был расстелен грязный, заляпанный машинным маслом ковер с коротким ворсом. Рядом с кувалдой и монтировкой лежал заготовленный гусеничный трак и кусок ржавой стальной проволоки.

Мой?

Андрей собрал инструмент, стараясь не прикасаться к траку, и захлопнул багажник.

И что? Ты думаешь они так просто тебя отпустят?

По пути к выходу краем глаза всех троих он продолжал держать в поле зрения. Замок щелкнул, и легкого толчка оказалось достаточно для того, чтобы калитка распахнулась. Призраки у реки зашевелились, разочарованно вздыхая. В их рядах не прибыло, и новой истории сегодня ночью тоже не будет.

Если бы черкесы хотели его убить, они бы давно это сделали. Эта мысль помогала Андрею оставаться на ферме и продолжать работать. Звездочка подошла. Он досеял пшеницу, и к началу ноября там, откуда он начал сев, появились первые зеленые строчки. Строчки были рваные и кривые.

К страху, который обосновался внутри, добавилось чувство вины. Вины перед теми, кто гниет в грязи под водой, и перед теми, кто присоединится к ним в будущем. Мантра «маньяк сгорел» давно перестала работать, и вечерами все чаще хотелось выпить. Первое письмо в полицию он написал левой рукой на листке из блокнота, который специально для этого приобрел.

«Сообщаю вам, что к исчезновению людей в районе аула Мамырский причастны жители аула: Мурадин, Гаджи и Ильяс. Их фамилии мне неизвестны. Тела мертвых они сбрасывают в водоем, расположенный на реке рядом с аулом».

Позже этот же текст он продублировал в электронном письме.

— Представьтесь, пожалуйста, — сказал дежурный, когда Андрей позвонил в полицию с переговорного пункта в Кисловодске.

Часом раньше Андрей купил в «Спортмастере» подарочный сертификат на пять тысяч рублей и теперь сжимал пластиковую карту в кармане. Если до Нового Года не получится встретиться с сыном, он вышлет карточку, обратившись в крайнее окно в конце зала.

— Представьтесь, пожалуйста. Ваша фамилия, имя, отчество, домашний адрес и телефон.

— Я не могу вам сказать.

— Если вы хотите, чтобы мы среагировали на ваш звонок, вам придется это сделать.

— Извините. Не могу.

— Мы не принимаем анонимных заявлений.

— Убийц зовут Мурадин, Гаджи и Ильяс. Запишите. Они живут в ауле Мамырском. Тела жертв сбрасывают в водоем на реке, рядом с аулом.

— Это вы писали в край? Назовите ваше имя.

Робинзон Крузо. Христофор Колумб. Жак Кусто. В общем, вы можете называть меня как угодно, но только не нужно меня навещать. Я не люблю, когда кто-то ковыряется в моем грязном белье, в моих документах и сараях. И особенно, когда кто-то ковыряется в моих мозгах.

— Назовите ваше имя.

Андрей повесил трубку.

Кто знает, кто там, на том конце провода. В этой мрачной истории слишком много персонажей для того, чтобы вот так, просто куда-то в эфир сказать свое имя. И кто знает, куда исчезли люди из аула. Кто знает, может быть, прежде чем исчезнуть, эти люди называли свои имена. А те, чьи имена называл я, похоже, кормят какую-то тварь, поселившуюся в запруде или живущую там с незапамятных времен. Кого-то вроде огромной рыбы или подводного чудовища. Вроде Кракена. Кого-то, кто пытается говорить со мной ночами и напрямую и через переговорщиков. Для кого я читал короткие молитвы и нарезал круги на тракторе. Для кого мертвые дети поют песни на дамбе.

Часть шестая

Возвращение дьявола

Для всех остальных, кроме Зуриды и ободранного рыжего кота Магдеевых, случайно наблюдавшего ночное происшествие, Нальбий бесследно исчез. Два дня спустя мать подростка написала заявление в районное отделение полиции. К вечеру приехал участковый, опросил родных, соседей и парня на копейке с огромными колесами, которые едва умещались под крыльями. Пацан был последним, кто видел исчезнувшего. Левкоев записал показания и отправил материал наверх. Еще через два дня в аул приехал помощник следователя, он забрал системный блок с компьютера пропавшего подростка. К поискам подключился антитеррористический комитет, и к концу недели наверху сформулировали главную версию: «Побег в Сирию для воссоединения с террористами ИГИЛ».

Две недели спустя из города не вернулась Зухра, жена Расула. Она работала в кондитерском цеху в Советской. Вышла на остановке из рейсового автобуса в девятнадцать десять, но домой так и не пришла. Женщине было чуть за сорок, компьютера у нее не было, и на террористку она явно не тянула. Говорили, что у нее был роман с водителем хлебовозки, но на деле это были просто слухи, распространяемые самим водителем.

— Все началось снова, — сказал старик Хазрет, когда к нему на лавку под орехом подсел участковый.

Человеку со стороны было бы непонятно, о чем говорил старик, но Левкоев был, можно сказать, местным. Он помнил имена всех детей, исчезнувших семь лет назад, и голоса китайских кукол, певших в горящем доме фермера. Тогда на пожар он приехал первым, обогнав пожарных.

— Ерунда какая-то, — сказала тем же вечером Левкоеву теща.

Она работала в детском саду воспитателем, и покойная дочка фермера ходила в ее группу.

— Азида терпеть не могла кукол, ее любимой игрушкой был застиранный до дыр черный плюшевый кот. Она повсюду таскала его с собой.

— Все началось снова, — повторил Хазрет.

Как и любой другой старик, он часто повторялся.

— Я приеду в аул во вторник, а потом в пятницу, — предупредил Левкоев. — На выходных выключу телефон.

Старик его понял. Пусть сами разбираются. Если у них получилось в прошлый раз, получится и в этот. Левкоев мысленно сравнил два эпизода и обнаружил в них много общего. На деле же таких эпизодов в жизни аула было намного больше, чем два.

— А откуда он узнает? Ты же ему не расскажешь. И я тоже, — сказал Билял. — Он даже не знает, с кем ты ушел.

Сопротивление потеряло смысл: десять минут назад они вышли из аула и теперь шли по узкой лесной тропе. Но Джамбулат продолжал потихоньку канючить. На самом деле он боялся вовсе не деда.

— А мне еще орехи собирать.

— Тридцать шесть?

— Ты что, подслушивал?

— Отец говорил, что сегодня сход. Опять Хохотуна ловить будут.

С одной стороны, было хорошо, что они разговаривали на ходу: время от времени ветки смыкались за спиной Биляла, и он исчезал из виду. С другой, разговор часто заходил о неприятных вещах, о которых лучше говорить за столом под орехом, рядом с бабушкиным домом.

Каждое лето, а их было в его жизни одиннадцать, Джамбулат проводил в ауле у деда с бабкой. Здесь было здорово. Не так, как в городе, где он жил. Лес, река (хоть к ней ходить и запрещалось), коровы, собаки, разные странности вроде родного языка, на котором сам он говорил с большим трудом, обязательный намаз. Но самым главным (Джамбулат пока не смог бы этого никому объяснить, потому что и сам плохо понимал, что именно он чувствует) было ощущение глубокой и неразрывной связи с этими людьми и этой землей.