Таксист из Forbes 9 (СИ) - Тарасов Ник - Страница 10

Теперь я перечитывал собственную комбинацию другими глазами, глазами человека который умеет искать несоответствия, и с каждой строчкой мне становилось холоднее. Платёж от юрлица холдинга лежит в бухгалтерии, которую Ракитин перетряхивает вторую неделю. Письма «живого Викторова» лежат в судебном деле, по ним прошла экспертиза, они там пронумерованы и подшиты. Он их прочитает, если ещё не прочитал. И увидит картину, которой не видит больше никто: компания просит суд признать человека умершим — и одновременно исполняет его письменные распоряжения. Для страховой это подарок в упаковке с бантом. Живой страхователь означает, что страхового случая нет. А дальше простая арифметика: три миллиарда экономии окупают любой поиск. Иван ищет меня за оклад и от чужого страха. Ракитин станет искать живого Викторова, потому что живой Викторов — его главный выигрыш. Бумага «локта», штемпели Катманду, курьерские маршруты, Серик на Земляном Валу, Шерп с «Южной». Я сам, своими руками, разложил для него хлебные крошки и присыпал их благотворительностью.

Или не разложил. Или письма для него — тупик, обезличенный, глухой, без единого выхода на Серпухов. Я не знал. Вот что было хуже всего: я не мог проверить ни одного слова из тех, что сам себе сейчас наговорил. Ни запроса сделать, ни человека спросить, ни в одну папку заглянуть. Санин брат из головного офиса? Один вопрос в ту сторону — и я сам становлюсь следом. Любое моё движение к этому делу оставляло на нём отпечаток.

И тогда пришла четвёртая ступень, самая простая.

Позвонить было некому. Обсудить, посоветоваться, разложить на двоих — некому. Бабушка знала правду, единственная на свете, но что я скажу ей про андеррайтинг и синдицированные кредиты? Что положу ей на её сто шестьдесят на девяносто? Лера не знала ничего. Ройтман не знал ничего и знать не должен был. Во всей стране, среди всех людей, которые меня любили, работали на меня и воевали за меня, происходящее понимал один человек. Он сидел на террасе над чистым вытертым столом, и сказать ему было некому ни слова.

Барон под смородиной перевернулся на другой бок и вздохнул во сне.

Хорошая была среда.

От собственной головы меня спас телефон. Среда перевалила за половину, июльская жара отпускала, а я третий час сидел на террасе и гонял по кругу фамилию Ракитина из судебной карточки. Досиделся бы до глупости, но на экране высветилось «Романов».

— Гена, не отвлекаю? У меня доклад по Ступино. Я подготовился, пойду по пунктам.

— Давай по пунктам. Пункты я люблю.

В трубке зашуршал лист. Он до сих пор докладывает по бумажке с карандашными пометками. Шестьдесят семь лет, гендиректор, а почерк как у отличника.

— Значит, так. Тендер наш, аванс пришёл еще давно. Оборудование законтрактовано. Бригада Гриценко собрана, четырнадцать человек, допуски я проверил лично.

— Пока звучит как парад.

— Парад отменяется, слушай дальше. — Карандаш стукнул о столешницу. — Вчера завод прислал приложение к договору. График работ с обязательными условиями. Каждый пункт по отдельности разумный, я бы сам такой написал. А вместе оно не собирается, хоть тресни.

— Читай.

— Первое. Узлы идут морем, три месяца с хвостом. Второе. Монтировать можно только после того, как заказчик примет каждую партию у себя на площадке, а принимает он неспешно. Третье. Пусконаладку ведёт шеф-инженер производителя, иначе слетает гарантия, а окно у немцев не раньше осени. А срок сдачи один, общий. Неустойка за каждый день. Просрочка свыше месяца — заказчик вправе расторгнуть договор с нашей виной. Аванс назад плюс штраф.

Он перевёл дыхание.

— Мы вчера до ночи считали, втроём, на два калькулятора. Даже если ни одна железка не опоздает и комиссия соберётся с первого раза, мы вылетаем из срока недели на три. При честной работе, Гена. Запаса на живую жизнь там нет вообще.

Аналитик у меня внутри отодвинул Ракитина и потянул к себе свежую папку. Под рёбрами отпустило, впервые за полдня.

— Дмитрий, а со стороны оператора это приложение кто визировал?

— Юристы «ВентИнвеста». — Он ответил после паузы, будто сам уже слышал эти слова со стороны. — За день согласовали, без единого замечания. Я ещё порадовался, какие расторопные.

Я поставил кружку и сел прямее.

— Я работу этих ребят видел. Они за запятую в протоколе разногласий бодаются по часу. А тут им приходит график, невыполнимый по арифметике, и они пропускают его молча, за сутки. Заводу такой график ни к чему, ему нужна вентиляция к пуску корпуса, остальное до лампочки. Такое сочетание условий собирают под чужой срыв. И согласовали его люди Вадима Сергеевича.

— Погоди. Ты хочешь сказать, он специально…

— Вспомни опцион, третий этаж Германа Аркадьевича. Долю в «РомТехе» он получает только после успешного первого проекта, а критерии успеха — срок, приёмка без замечаний, отсутствие исков, маржа — вместе не сходятся почти никогда. Мы тогда радовались: критерии завалит сама жизнь, и виноватых не найдётся. Он это понял и решил завалить проект вручную, чтобы виноватым вышел «РомТех». Тогда можно требовать переигровки, а заодно из провала лепится рычаг, которого по займу у него нет.

Отец помолчал. Карандаш ходил по бумаге.

— И вот тут начинается красота. Смотри, куда он полез. Целит он в «РомТех», только бьёт по оператору, где у него самого шестьдесят процентов. Рухнет Ступино — сгорит «ВентИнвест», а это его деньги и его лицо перед заводом. Мы «РомТех» для того и убрали в субподряд: работа сделана и оплачена, взять с нас нечего. Он ударил в самое крепкое место. А второе даже лучше. Раньше провал был бы делом жизни, а на жизнь в суд не подашь. Теперь в деле лежит виза его собственных юристов. Если проект рухнет, у срыва будет фамилия и подпись. Он, считай, сам себе подписал бумагу о том, что срыв организовал он.

— И что мы делаем? Успеть мы не можем физически, я тебе цифры озвучил.

— А успевать и не нужно. — Я встал и пошёл вдоль террасы, доска поскрипывала под ногой. — Вопрос теперь другой: кто по бумагам окажется виноват. Это, Дмитрий, делается руками. У заказчика в договоре есть встречные обязанности: подготовить помещения под монтаж, пустить наших людей и технику, выдать техусловия, заплатить второй аванс. Дат под этим сейчас нет. Делаем допсоглашение: наш график привязывается к их обязанностям шаг в шаг. Задержали фронт работ на пять дней — сдача едет на пять дней. По-учёному это кредиторская просрочка: пока хозяин не отдал ключи, мастер не виноват, что ремонт стоит. За её период неустойку с нас спросить нельзя. А заказчики просрочивают всегда, я не видел завода, который вовремя отдал фронт работ. Проект дотянем без нашей вины, а опцион пусть тихо съедает маржа, как и задумывалось.

— Это надо показать Герману Аркадьевичу. Прямо сейчас.

— Набирай в конференцию.

Ройтман взял на третьем гудке. В трубке тикал поворотник и бубнил навигатор.

— Господа, я за рулём, но для вас уши найдутся всегда.

Отец доложил ещё раз, короче. Ройтман дослушал и выключил навигатор.

— Когда юрист пропускает такой график за день без замечаний, это либо лень, либо зарплата, а лень, поверьте старику, столько не работает. Диагноз Геннадия подтверждаю. И главное, господа. Конструкция стоит. Заём писали мы сами, рычагов там нет. Оператор — скорлупа: просядет и просядет, «РомТех» останется субподрядчиком с оплаченной работой. Наш общий знакомый старается испортить то, что испортилось бы само. Представьте себе человека, который подпиливает ножку у табуретки, стоящей на льду.

— То есть можно не дёргаться? — спросил отец.

— Дёргаться нельзя категорически. Правил два. С заказчиком только письмами, никаких душевных звонков главному инженеру после бани. И допсоглашение подаём тоном бухгалтерии. Уточнение порядка взаимодействия сторон, форма у нас стандартная, мы её всем контрагентам рассылаем. Ловушку человек перечитывает по три раза, а нудную справку про порядок взаимодействия подмахнёт не глядя, особенно если она пришла к нему перед обедом. И правило последнее, Дмитрий Андреевич, самое для меня важное. Выигрывать надо тихо. Человека, которому некуда деться, тянет переломать вокруг себя всё, до чего дотянется, а конструкция у нас хорошая, но нервы мои в неё не заложены. Выход противнику оставляют всегда, даже когда очень хочется заколотить дверь и порадоваться.