Лекарь Фамильяров. Том 13 (СИ) - Молотов Виктор - Страница 28

— На каком основании?

— На основании того, что он голодный. Феликс, он тут живёт. Он тут жил до тебя.

Шторм слушал. Уши он держал развёрнутыми назад, и это означало, что расслабляться он не собирается. При этом он тянулся мордой вперёд, потому что любопытство у него пересиливало, и нос у него дёргался.

— Я подойду, — объявил Паскаль.

— Не подходи.

— Феликс. Ты сидишь на шкафу. С шкафа все смелые, а я смелый на передовой!

— Я держу точку обзора.

— Ты держишь шкаф.

Паскаль подошёл ещё на шаг и присел. Уши у Шторма дрогнули и развернулись чуть вперёд.

— Вот. Видишь? Он идёт на контакт, — сказал Паскаль.

— Он идёт на тебя, — ответил Феликс.

Паскаль протянул лапу.

Разряд щёлкнул коротко. Хамелеона отбросило на полметра, он проехал по паркету боком и остановился у ножки стола, по нему пошли все цвета сразу, от белого до фиолетового, волнами от хвоста к голове.

Потом он сказал слово. Нецензурное.

— Прошу не вносить в протокол, — быстро поправился Паскаль.

— Я говорил, — напомнил комендант.

— Это статика. В квартире сухо, батареи не топят, я сам сегодня от шторы получил.

Он вернулся и протянул лапу снова. На этот раз Шторм подставил голову сам, наклонил её, подсунулся под лапу лбом, застыл, и никакого разряда не было. Паскаль осторожно погладил его между ушами.

Вольтовые леопарды сбрасывают заряд один раз при первом касании незнакомого существа. Это проверка, а не нападение, второе касание проходит чисто, если после первого никто не убежал. Знай Паскаль об этом хоть что-нибудь, он всё равно полез бы снова, потому что упрямство у него всегда работало раньше осторожности.

— Смотри! — обрадовался он. — Мы почти друзья!

— Ты вводишь в заблуждение личный состав, — возразил Феликс с шкафа.

— Я констатирую факт.

— Ты констатируешь факт в тот момент, когда он на тебя смотрит.

— Он на меня смотрит с симпатией.

— Он на тебя смотрит, как на обед.

Паскаль не обращал внимания. Он повёл хвостом от радости, хвост пошёл из стороны в сторону.

Шторм посмотрел на хвост.

Первый прыжок был мягкий. Он прижал хвост лапой, без когтей, и тут же отпустил, это была игра, в которую играют все кошки на свете. Паскаль засмеялся.

Второй прыжок был с когтями.

— Ай, — дёрнулся Паскаль. — Не надо так.

Третий прыжок Шторм готовил уже всерьёз. Он подобрался, прижал уши к черепу, зрачки у него раскрылись во весь глаз, и по спине от загривка до хвоста побежали искры, и шерсть за ними поднялась дыбом.

— Беги-и-и! — заорал Феликс с шкафа.

Паскаль побежал. Он вылетел из комнаты в коридор, и следом за ним по паркету пошли искры.

Телефон зазвонил, когда я снимал куртку с крючка.

На экране всплыло «Гольдман». Я подержал его в ладони секунду, пересчитывая, что успело случиться за день такого, из-за чего он звонит мне лично вечером в субботу. Бык уехал живым и на своих ногах. Перевозчики довезут его к ночи. Претензий быть не могло.

— Михаил Алексеевич! — сказал он, и по голосу было слышно, что он улыбается. — Ну как мой красавец? Отправили?

— Уехал полчаса назад. Здоровым.

— Не буянил?

— Один раз попробовал встать раньше времени, — сказал я. — Больше ничего. Я его немного подержал под препаратом, всё оформлено, бумаги вышлю в понедельник.

— Да бог с ними, с бумагами.

— И перевозчики ваши теперь больше умеют. Старший сам догадался встать быку под правую лопатку и довёл его в кузов на пару со мной. Я его не просил.

Гольдман хохотнул.

— Вот за это спасибо. Я им, знаете, сколько раз говорил не тянуть скотину за морду. А вы один раз показали.

Дальше он должен был попрощаться. Про быка спрошено, ответ получен, благодарность высказана — разговор кончился сам собой, и любой другой человек на этом бы и положил трубку.

Гольдман не положил.

— Михаил Алексеевич, — сказал он, и тон у него поменялся. — Я вас сегодня выручил. Признаёте?

— Признаю. Бык был нужен, я просил, вы дали.

— Вот и хорошо. Тогда я вас попрошу выручить меня.

— Слушаю.

— Не по телефону, — отрезал Давид Маркович. — Приезжайте.

— Когда?

— Сейчас. Прямо сейчас. Я скину координаты, тут недалеко от вас, минут сорок с вашей окраины.

— Сегодня суббота, вечер.

— Вот именно. Завтра я улетаю, а с понедельника меня не будет три недели. Приезжайте сегодня.

— Хотя бы скажите, о чём разговор. Мне готовиться.

— Готовиться не надо. Приедете — увидите.

— А место?

— Место хорошее.

Спорить было бессмысленно.

— Хорошо. Что взять?

— Ничего не берите. Условие одно. Приехать чистым, свежим и с парой.

Я подождал продолжения. Продолжения не было.

— С парой, — повторил я.

— С парой, — подтвердил Гольдман. — Всё, жду.

И положил трубку.

Я постоял с телефоном в руке.

Что за бред.

Давид Маркович Гольдман владел питомником, в котором один грифон стоил дороже всей моей клиники вместе с оборудованием и долгом. Он звал меня к себе дважды, оба раза по зверю. Так он разговаривал о деле. Куда он зовёт сейчас, я не понимал, и непонятное мне никогда не нравилось.

С парой. Фраза не лезла ни в одно объяснение. На переговоры пару не берут. В кабинет пару не берут. К зверю, если бы речь шла о звере, пару не берут тем более. Оставался вариант, в котором разговор ведут не за столом, а между чем-то другим, и это другое требует, чтобы человек пришёл не один и в чистой рубашке.

Телефон дёрнулся в ладони, и пришло сообщение с адресом. Улица была мне знакома по названию и незнакома по сути. Я через неё ездил и ни разу там не тормозил, потому что человеку, который не живёт в одном из тех домов, делать на ней нечего.

А потом до меня дошло второе.

Пять минут назад я объяснял своим за столом, что ни у кого из нас нет телефона человека, который может снять трубку и позвонить в надзор. У Гольдмана такой телефон есть. И сегодня Гольдман просит меня об услуге. То есть сам, добровольно, ставит себя в положение должника, и это положение продержится ровно до того момента, пока я его услугу не окажу.

Просить я не люблю. За две жизни я усвоил, что услуга, взятая у такого человека, возвращается не деньгами, и возвращать её приходится в тот момент, который выбирает он. Но одно дело прийти с просьбой на пустом месте, и совсем другое — оказаться нужным первым.

Что именно ему от меня надо, я не знал. Сначала надо было услышать это, а разговор про Комарову мог и подождать до конца вечера.

Куртку я повесил обратно на крючок и вернулся к столу. Пятеро сидели там же, где я их оставил, и по лицам было видно, что разговор при мне они не продолжали.

— Звонил Гольдман, — сказал я. — Зовёт к себе сегодня, через сорок минут. И ехать надо с парой.

Стало тихо.

Люба поднялась первой.

— За вами хоть на край света, Михал Алексеич, — объявила Любовь Степановна и поправила кофту.

— Спасибо. Но нет.

— У меня планы, — обронила Смолина.

— Эт какие вдруг? — вырвалось у Денисова.

Спросил он это, не успев подумать, и, судя по лицу, понял это сразу же. Смолина медленно повернула голову и посмотрела на него с удивлением. Денисов посмотрел в чашку.

— Да это я так, — сказал в чашку он. — Праздный интерес.

Я сделал вид, что ничего не заметил, и мысленно отложил это на потом, к прочим вещам, которые в моей клинике происходят помимо работы и в которые лезть не следует до тех пор, пока они не начинают мешать работе.

— Лучше бы Олесю, — насупилась Ксюша.

— У Олеси банкет. Застолье на тридцать человек, её Марина вызвала. Ей некогда.

Ксюша ничего не ответила. Сидела, ковыряя вилкой в тарелке, и по лицу было понятно, что ехать она не хочет.

— А кто сегодня дежурит? — спросил я.

— Я, — отозвался Саня.

Ксюша быстро посмотрела на него и опустила глаза в тарелку.

Дальше настаивать было незачем. Причина сидела в трёх шагах от неё и расписывала себе график ночного дежурства.