Лекарь Фамильяров. Том 13 (СИ) - Молотов Виктор - Страница 22

— Ничего. Шов.

Я плотно прикрыл за собой дверь и быстро пошёл по коридору.

В холле на передних коленях стоят Титан, задними копытами он скрёб плитку, и от этого шёл тот самый звук. Голова у него тяжело ходила вправо и влево, он пытался подобрать под себя задние ноги и не мог, потому что они его ещё не держали.

Ксюша была уже рядом.

Она стояла у его шеи, положив ладонь повыше плеча, и говорила ему что-то без остановки, тихо и однообразно, что именно она говорит, разобрать было нельзя.

Саня перекрыл собой входную дверь.

Люба уводила в первую смотровую женщину с переноской, в которой орал кот, и говорила ей на ходу, что это к нам на передержку и что мы его сейчас уложим.

Говорила она без пауз и держала женщину за локоть, та шла, оглядываясь.

Денисов стоял у стойки с открытым журналом и записывал время.

Я посмотрел на часы.

Пятнадцать сорок. Петля на моём столе распалась в тридцать восемь. Бык встал через две минуты.

— Плитку не мыть, — бросил я Сане. — Будет скользкая.

Арифметику я вёл вслух, потому что команде её стоило услышать.

— Доза была на четыре с половиной часа, — сказал я. — Прошло четыре с четвертью. По часам почти сходится, только такой зверь из пропофола так не выходит, он должен был всплывать полчаса, сначала ухом, потом головой, а он дал глаза и сразу ноги.

— А встал, — буркнул Саня.

— Встал он потому, что я у него за стеной распустил замкнутую магистраль, — сказал я. — Оттуда вышел выброс. Через всё здание, сквозь пол. Я этого в расчёт не взял, потому что такого раньше ни у кого не было.

Ксюша ладонь не убирала.

«…тёплое рядом… тёплое говорит… не тянет…»

— Держи его. Не убирай руку до самого конца, — сказал я.

Бык качнулся.

Он подобрал одну заднюю ногу, оперся на неё и поднял круп сантиметров на двадцать, копыто поехало по плитке.

Ксюша переступила вместе с ним.

Руку она не отдёрнула. Она сделала полшага туда же, куда пошёл он, ее ладонь осталась там, где была.

— Не поднимай его, — сказал я. — Если он сядет обратно, пусть садится.

Дальше я думал.

В двадцати шагах по коридору стоял человек, которому для ответа на любой вопрос нужен был только его прибор.

— Люба. Дверь операционной держать закрытой. Если Вениамин Сергеевич выйдет, встречаете его у двери и ведёте пить чай в ординаторскую. Мимо холла.

— Поняла, — откликнулась Любовь Степановна.

Катетер у Титана стоял с утра в яремной.

Я взял флакон, набрал половину той дозы, что мы давали в половине двенадцатого, показал шприц Смолиной, которая вышла на шум в дверях коридора.

— Половина, — сказал я. — Час сна, не больше. В шестнадцать сорок пять начнёт подниматься, в семнадцать пойдёт к фургону сам, под левый бок.

— Ксюша не уйдёт от него час, — заметила Смолина.

— И не надо, чтобы уходила, — сказал я.

Ввёл я сам.

Вену я нашёл вслепую, потому что смотреть туда было некогда, рука помнила её с половины двенадцатого. Шприц пошёл тяжело, я давил на поршень, считая про себя до двадцати.

Титан моргнул, переступил передними, постоял ещё какое-то время и стал оседать обратно, садился он на этот раз быстрее, потому что не успел встать до конца.

Плитка снова загудела.

Пуховик, всё это время стоявший у двери операционной, прошёл через холл и лёг на свой плед.

Нюша в проходе не сдвинулась ни на миллиметр.

Часы над стойкой показывали пятнадцать сорок четыре.

Четыре минуты. Ровно столько в этом здании ничего не было, что глушило бы фон, и всё это время человеку с прибором хватало двадцати шагов и одного поворота датчика в сторону коридора.

Дальше я подумал, что за фальшстеной сидел зверь, у которого сегодня весь день над головой лежало одеяло, и последние четыре минуты этого одеяла не было. Спрашивать у него, слышал ли он что-нибудь, я не пошёл, потому что идти туда сейчас означало показать пальцем, где именно надо смотреть.

— Кирилл. Время подъёма и время второй дозы в журнал, — сказал я. — И припиши причину.

— Какую писать? — спросил он.

— Пиши как есть. Досрочное пробуждение вследствие процедуры, проводившейся в соседнем помещении. Без подробностей процедуры.

Денисов записал.

— До пяти от него не отходить, — сказал я команде. — Ксюша у головы. Саня, ты рядом. Любой звук, гудок на улице, миска, дверь, и вы оба у него, пока он ещё не поднял голову.

— Понял, — кивнул Саня.

Дверь операционной открылась.

Гадицкий вышел в коридор, стягивая на ходу окровавленные перчатки.

— Что упало? — спросил он.

— Бык во сне завалился на бок и попробовал встать, — сказал я. — Такое бывает, он уже лежит.

— А, — отозвался Гадицкий и пошёл мыть руки.

Про плитку он не спросил, в холл не пошёл.

К стойке я вышел в четыре.

Хозяин хорька стоял там уже минут десять, телефон у него был убран в карман, чего за весь день не случалось ни разу.

Смолина вышла из стационара с переноской и с картой.

— Отошёл от наркоза в пятнадцать пятьдесят пять, — доложила она. — Дыхание ровное, температура тридцать семь и восемь, задние лапы даёт. На шов не тянется.

— Обезболивающее? — спросил я.

— Поставила, по нижней границе. Он спит.

Смолина вынесла переноску.

Хорёк лежал на пелёнке и спал, и сквозь выбритую полосу на пояснице проступал свежий шов, короткий, в семь узлов. Кожа вокруг была бледная, почти серая.

Люба положила счёт на стойку и развернула к нему.

Он прочитал и перестал суетиться.

— Теперь слушайте, — сказал я. — Вы знаете, что происходит с эфирной магистралью, когда зверь прыгает сквозь эфирное кольцо?

— Ну… она светится, — сказал хозяин.

— Она ложится на поле кольца и складывается пополам. Девять раз она разворачивается обратно сама, потому что зверь молодой, магистраль упругая. На десятый раз она складывается и не разворачивается. Замыкается сама на себя и начинает жечь всё вокруг изнутри.

Хозяин смотрел на переноску.

— То, что сегодня лежало у меня на столе, это удачный исход, — сказал я. — Мне повезло, что в клинике сегодня был человек с прибором. Без него я поставил бы обезболивающее, вы бы уехали домой с живым зверем, который умер бы к ночи.

Он моргнул.

— На следующем вашем ролике он умрёт в кадре. И вы это выложите, потому что не поймёте, что случилось. Подумаете, что он неудачно приземлился.

В холле было тихо.

Он долго смотрел на шов. За весь день это был первый раз, когда он глядел на своего зверя, а не на то, что из него можно снять.

— А чего ж он девять раз-то нормально? — спросил он.

— Потому что вы девять раз успевали, — сказал я. — Магистраль разворачивается за полторы-две минуты, а вы между дублями давали ему минуты три. На десятом вы, я думаю, торопились.

Он молчал.

— Свет уходил, — сказал наконец хозяин. — Я его почти сразу и пустил.

— Кольца выбросить, — сказал я. — Сегодня же, все. Две недели полного покоя, клетка низкая, прыгать нельзя вообще. Через неделю на контроль.

— В следующую субботу в одиннадцать, — вставила Люба и записала.

Он расплатился картой, взял переноску обеими руками и понёс её к двери.

У двери он остановился и обернулся.

— Спасибо, — сказал хозяин.

Дверь закрылась.

Люба убрала чек в кассу и захлопнула ящик.

— За сегодня это третий, — сказала Любовь Степановна. — Который до вашего разговора вообще ничего не понимал.

— А первые два? — спросил я.

— Тётка с кроликом и этот, с йорком, — отмахнулась она. — Тётка думала, что зубы у кролика не растут. Который с йорком, тот был уверен, что прививку можно раз в три года, ему в интернете написали.

Она поправила стакан с ручками.

— Я вам так скажу, Михал Алексеич, — сказала Люба. — Половина из них не злые. Они просто не знают, и спросить им не у кого.

Гадицкий сидел на стуле у окна в ординаторской.

Он был бледный, держал чашку обеими ладонями. Руки дрожали, он это видел и старался поставить её на стол ровно, отчего она стучала о столешницу.