Лекарь Фамильяров. Том 13 (СИ) - Молотов Виктор - Страница 14

Я дочитал запись до конца и положил журнал.

— Почему вы меня не разбудили? — спросил я.

— Зверя во дворе не было. Ехать было не к кому и спасать некого. На улицу Геннадию Палычу вы выходить запретили, он и не собирался. Всё, что вы могли сделать в четыре утра, это не спать.

— Правильно сделали.

— Я знаю.

Пуховик обошёл стол, лёг в дверях поперёк прохода и вытянул лапы. Делал он так с того дня, как в ординаторскую повадилась заглядывать Нюша, и с тех пор вход у него был закрыт по умолчанию.

Я откинулся на спинку и стал думать вслух, потому что молча у меня в таких случаях выходило хуже.

— Вчера у меня была связка, — сказал я. — Двор гасят затем, чтобы зверь прошёл. Сорок секунд, ровно столько, сколько нужно барсуку на восемьдесят шагов от угла дома до подъезда. Я эту связку вчера всем изложил и был ею доволен.

— Она красивая, — согласилась Смолина.

— Она была красивая, — помотал головой я. — Сегодня двор погасили на те же сорок секунд, и во дворе никто не прошёл. Значит, свет гасят по какой-то своей причине, и зверь тут ни при чём.

— Или зверь в этот раз не пришёл, — сказала она.

— Или так, — согласился я. — И это хуже всего, потому что оба объяснения сходятся с фактами одинаково, а фактов у меня по-прежнему два.

В дверях с папкой появился Денисов.

Пуховик убрал лапу, пропустил его и положил обратно.

— Кирилл, — сказал я. — Слушай и запоминай. Тема «зова» замораживается до воскресенья.

Денисов остановился.

— То есть как замораживается? — спросил он.

— Так, — сказал я. — Никому не звоним, никуда не едем, никого не расспрашиваем и новых теорий не строим. Завтра в клинике будет Гадицкий. Держать в голове две вещи сразу я не умею и вам не советую. Лучше сосредоточимся на нем.

— А наблюдение?

— Наблюдение остаётся. Геннадий Палыч смотрит из окна и записывает время. Роман держит барсука дома, на улицу не выпускает. Если ночью снова погаснет, дежурный записывает и до утра меня не будит.

— Понял, — кивнул он.

— В воскресенье садимся и все разбираем, — сказал я.

Денисов взял журнал со стола и молча отнес, снял копию с нужной страницы, вернулся, пробил лист дыроколом и вложил в свою папку третьим по счёту.

Копию он положил перед Смолиной.

— Екатерина Андреевна, — сказал Денисов. — Распишитесь вот здесь.

— Зачем? — спросила она.

— Затем, что журнал это внутренний документ, — сказал он. — А ваша подпись на копии делает вас человеком, который лично принял сообщение и лично его записал. Если однажды напротив сядет человек в форме, разница выйдет большая.

Смолина взяла ручку и расписалась.

— Как под свидетельским, — сказала она.

— Именно, — кивнул Денисов.

Держалась она ровно, но белки у неё были в красных прожилках.

— Домой, — велел я.

— Михаил Алексеевич, — сказала Смолина. — У меня в одиннадцать Кисель.

— Киселя я посмотрю сам, — ответил я. — Вы отработали ночь, правило мы вводили не для красоты.

— Правило вы вводили для меня, — сказала она.

— Для клиники, — уточнил я. — Завтра вы нужны мне с ясной головой на весь день. Спите до трёх и не заводите будильник.

Она подумала и встала.

В коридоре звякнула молния переноски.

— Михал Алексеич! — крикнула Люба. — Первая пришла, они уже разделись!

Без двух минут час холл был пустой.

Окно в расписании Люба держала железно. Двоих она с вечера сдвинула на после обеда, а одного вообще на понедельник.

Я встал у стойки и проверил диспозицию.

Саня стоял у двери, в чистом халате, с руками по швам. Нюша замерла в проходе и смотрела в одну точку. Пуховик лежал на пледе слева от входа.

Паскаль сидел на шкафу серо-жёлтый, под цвет стены, из чего следовало, что он на месте.

Феликс ждал на антресоли с девяти ноль-ноль, потому что раньше срока он принципиально никуда не уходил.

Все было готово к репетиции.

— Пошли, — сказал я.

Денисов вышел на крыльцо, закрыл за собой дверь и постучал.

— Кто там? — спросил Саня.

— Он не почтальон, — одернул его я. — А ты не у себя дома! Открываешь дверь и здороваешься.

Саня открыл.

Денисов играл всерьёз, с папкой под мышкой и той быстрой походкой, какой ходят по чужим учреждениям, когда уже опаздывают. Он дошёл до середины холла, повернулся к стойке, и папка выскользнула из-под руки. Она ударилась о плитку плашмя, и хлопнуло так, что у стойки подпрыгнул стакан с ручками.

С антресоли захлопали крылья.

Феликс слетел с места, прошёл над всем холлом и сел на стойку. В закрытом помещении крупная птица звучит тяжело, и таких взмахов было четыре или пять.

В холле стало очень тихо.

— Вот, — сказал Денисов, поднимая папку. — Любая нештатная ситуация, и ты летишь.

— Я не летел, — заявил Феликс.

— Ты пролетел восемь метров, — указал Денисов.

— Я сменил позицию, — настаивал комендант. — Резкий звук снизу означает падение или нападение, старший обязан выйти на точку обзора.

Денисов был прав. И он подсветил проблему, которая сначала была не так очевидна.

— В субботу ты будешь заперт, — строго обозначил я.

— В подсобке лететь физически невозможно, там метр восемьдесят от стены до стены и полки.

— Взлететь на полку ты сможешь. И этого хватит.

— Кому хватит? — спросил Феликс.

— Быку, — сказал я.

Феликс замолчал.

— Дверь подсобки деревянная и выходит прямо в холл, — сказал я. — От места, где встанет бык, до неё четыре метра. Хлопанье крыльев через такую дверь слышно, я вчера проверял, пока ты стучал. Ему не надо тебя видеть, ему достаточно услышать. На том видео он пошёл в опору голубятни оттого, что сверху хлопнул один голубь.

— Один, — повторил комендант.

— Обычный сизый голубь весом в триста граммов, — сказал я. — А ты весишь три кило и хлопаешь так, что у Любы прыгают ручки в стакане.

Феликс распушился и сложил перья обратно.

— Все совы летают бесшумно, — сказал он с достоинством. — Это общеизвестно.

— Это нормальные совы, — согласился я. — А ты магическая химера, которая шлёпает крыльями, как тюлень в цирке.

Саня прыснул в кулак.

Ксюша попыталась не смеяться, не справилась и ушла за стойку разглядывать журнал записи.

— Прошу отразить оскорбление, — возмутился Феликс.

— Отражено, — сказал Денисов, не поднимая головы и сдерживая смех.

— А Паскаль? — сказала вдруг Ксюша из-за стойки.

Все посмотрели наверх.

— У него тоже крылья, — сказала Ксюша. — Мы же видели, он их раскрывал, когда они с Феликсом дрались из-за бутерброда.

На шкафу шевельнулось.

Паскаль проступил из стены и пошёл вниз, меняя цвет на тёмно-зелёный с красными пятнами по хребту, что у него означает крайнюю степень оскорблённого достоинства.

— Я ими не хлопаю, — сказал он.

— А что ты ими делаешь? — спросил я.

— Я их раскрываю, когда есть настроение.

— Беззвучно?

— Абсолютно.

— Паскаль, — сказал я. — Я стоял в двух метрах. Ты раскрылся со звуком, с каким раскрывают старый зонт. Хлопок и щелчок.

— Щелчок это сустав, — сказал Паскаль. — За суставы я не отвечаю.

— Бык тоже не будет разбираться, чей это сустав, — сказал я. — В общем ты тоже представляешь опасность. Случись что-то неожиданное — а зная наше везение, оно обязательно случится — и мы потом будем отскребать кого-нибудь от эфирографа.

Дальше я объявил решение, потому что обсуждать тут было нечего.

— Оба летающих едут ко мне домой, — сказал я. — Сегодня вечером я забираю вас обоих, вы ночуете у нас и сидите там всю субботу. Возвращаетесь в воскресенье утром.

— А рация с ошейником? — спросил Феликс.

— Рация остаётся в клинике, — сказал я. — Операция «связь из подсобки» отменяется.

Комендант выпрямился и какое-то время молчал.

— Требую внести в журнал, — заявил Феликс.

— Диктуй, — сказал Денисов.

— «Изменение диспозиции по инициативе руководства. Причина: несовместимость коменданта с посторонним зверем четвёртого уровня по акустическому признаку. Инициатива личного состава отсутствует».