Восхождение Морна. Том 10 (СИ) - Орлов Сергей - Страница 57

Я промолчал. Иногда, чтобы человек рассказал больше, довольно просто ему не мешать.

— Мне это поручили очень давно, задолго до того, как на свет появился ты. Хранить огонь, удерживать весы, не дать младшему сорваться вниз. — Она помолчала. — Я не справилась. Почему — тебе знать не нужно; причины у меня свои, и они останутся при мне. Скажу лишь одно: за то, чего я не сделала, однажды придётся ответить. И спросят с меня очень строго.

Впервые за весь разговор мне стало её почти жаль. Сильнейшая из Морнов, каких только помнит род, а говорила сейчас как человек, который однажды крупно подвёл всех, кто на него надеялся, да так и не сумел ничего исправить.

— И теперь разгребать всё это мне, — сказал я, подводя итог вслух.

— Тебе, — не стала спорить она. — И поверь, я бы рада была тебя не впутывать. Но выбора уже нет ни у тебя, ни у меня.

Я потёр лицо ладонью. Ноги держали всё ещё скверно, в голове гудело, и меньше всего на свете мне хотелось связываться с разборками между богами. Но раз всё равно придётся, стоило хотя бы понять, с чего начинать.

— Хорошо, — сказал я. — Тогда с чего мне стоит начать? Прямо сейчас, пока я не разобрался в ваших высоких материях.

Искра какое-то время смотрела на огонь, потом чуть пожала плечами.

— Расти. Тренируйся так, будто война начнётся завтра, потому что рано или поздно она начнётся. И собирай вокруг себя людей. Верных и сильных. Тех, кто встанет рядом, когда станет по-настоящему плохо, а не когда будет весело и сытно. — Она помолчала. — Только выбирай с умом. Одни пойдут за тобой до конца. А другие будут улыбаться в лицо и всё это время примеряться, как бы половчее употребить твою силу себе на пользу.

— И как прикажешь их отличать? — спросил я.

Ответить она не потрудилась. Вместо этого её взгляд скользнул мне за плечо и остановился на чём-то позади.

Я обернулся.

В проломе стены, где ещё утром был нормальный вход, стояла Вика. Мокрая, растрёпанная, с ободранной о камни ладонью. Та самая, которую я лично отправил увести отсюда Миру и ни в коем случае сюда не возвращаться. Она стояла, вжавшись плечом в косяк, и переводила ошалелый взгляд с меня на ожившую чашу, а с чаши на то место, где только что стояла Зоряна.

Я снова повернулся к Искре.

Только никакой Искры рядом уже не было. Ни её, ни потрескивания, ни следа на пепле, где она вроде бы только что стояла. Огонёк в чаше качнулся разок, будто прощаясь, и снова замер.

Да чтоб тебя, родственница! Опять напустила туману, надавала загадок на десять лет вперёд и растворилась не прощаясь, а разгребать всё это, как водится, мне. Причём начинать предстояло прямо сейчас, с наследницы престола в дверях, у которой на лице был написан один-единственный вопрос: что здесь, во имя всех богов, только что произошло.

И ответа на этот вопрос у меня, к слову, тоже не было.

Глава 22

Новый этап

Несколько дней спустя…

— Ну… каша была очень вкусной, — сказал Гринька и посмотрел на меня так, будто это всё объясняло.

Мы сидели в гостиной Тихоновского дома, теперь пустого, друг напротив друга, и я вот уже минут десять пытался понять, годится ли этот парень в жрецы храма. Пока выходило скверно. Гринька был из тех крепких деревенских лбов, у которых силы в плечах на троих, а в голове — сквозняк и пара воробьёв.

— То есть ты три года пробыл послушником, — уточнил я, — и всё, что помнишь про службу, — это каша?

— Так хорошая ж каша была, — он оживился, и в глазах его впервые за разговор мелькнуло что-то похожее на мысль. — С маслом. По утрам. А по праздникам ещё и с мясом, представляешь? У нас дома такого и на свадьбу не всегда ставили.

— А молитвы знаешь?

— Чего?

— Молитвы, — терпеливо повторил я. — Богу огня. Ты же ему служил.

Гринька наморщил лоб с таким усилием, что я испугался за целость его черепа.

— Ну… это… — он пошевелил губами, вспоминая. — «Слава огню, кормильцу и…» — дальше он завис намертво, как телега, у которой разом отвалились оба колеса. — … и этому. Тоже который.

— Кормильцу и этому… — повторил я. — Который тоже…

— Ага.

Я потёр переносицу.

В прошлой жизни у меня в зале был парень, который полгода ходил на тренировки только потому, что рядом с залом открыли пельменную, а домой возвращаться всё равно было по пути. Боксёр из него вышел, как из меня балерина, зато про пельменные он знал буквально всё — где какие лепят, где тесто тонкое, где фарш не жалеют. Гринька был ровно из той же породы, только вместо пельменной у него был котёл с кашей, а вместо ринга — алтарь бога Огня.

— Хорошо, — сказал я. — Зайдём с другого конца. Вот стоит храм. В храме — огонь. Огонь надо поддерживать: подкладывать, чистить, следить, чтоб не погас. Каждый день. Годами. Ты на такое согласен?

— Каждый день? — Гринька заметно поскучнел. — А выходные?

— Огонь не гаснет по выходным.

— Так и я ж не железный, — рассудительно возразил он. — Мне и на покос надо, и матери подсобить, и вообще… — он замялся и выдал главный аргумент: — А платить-то будут? Как со службой? Кашей или деньгой?

Вот теперь я понял всё, что мне нужно было понять.

— Свободен, Гринька, — сказал я. — Спасибо, что зашёл.

Он расцвёл, будто я его похвалил, и пошёл к двери с явным облегчением человека, которого только что не взяли на тяжёлую работу. У порога, правда, обернулся.

— А кашу-то в храме опять варить будут? — спросил он с надеждой. — А то без службы оно как-то…

— Будут, — пообещал я. — Как найдём повара.

Дверь за ним закрылась, и я остался наедине с осознанием того факта, что за три дня, что мы отлёживались в Ольховке, я перебрал всех, кого местные могли хоть с натяжкой назвать верующими, и не нашёл ровным счётом никого, подходящего на роль жреца.

Половина шла в послушники когда-то за вкусной едой и о боге вспоминала не чаще, чем о старой мозоли. Другая половина боялась храма как чумного барака — оно и понятно, учитывая недавние события.

Двоих толковых я всё-таки нашёл. Обоим было за пятьдесят, оба меня спокойно выслушали и… очень вежливо отказали. Дело, мол, богоугодное, спасибо на добром слове, только у них хозяйство: скотина, поле, ребятишки. Кто ж их без главы семьи накормит-то — огонь, что ли? И самое плохое, что крыть эти аргументы было попросту нечем.

А храм тем временем медленно оживал. Трещины на стенах затягивались сами, копоть сходила с камня, и там, где за десять лет пепел выел роспись, снова проступали контуры старых огненных знаков. Но энергии на всё это ему явно недоставало, и восстанавливался он рывками, будто человек, который встаёт после долгой хвори и через каждые три шага садится передохнуть.

И каждый раз, когда я туда заходил, пламя во мне моментально откликалось. Ещё на пороге под рёбрами становилось теплее, тянуло вперёд, к чаше, будто кто-то потягивал меня за невидимую нить. Храм меня как будто узнавал.

Тепло у чаши подавалось навстречу, воздух густел, тлеющие на стенах знаки проступали чуть ярче. Храм чуял во мне огонь, чуял свою породу и радовался мне, как радуется брошенная в пустом доме собака любому, кто заглянул на порог. Вот только гость всегда остаётся всего лишь гостем. Погреется у чаши и уйдёт, а огонь останется один.

Пламя Морнов храму родное, спорить не буду, но одним родством чашу не прокормишь. Ему нужен был хозяин — тот, кто останется при огне, когда мы уйдём. Жрец. А связь жреца с храмом ничем не подделаешь и не перебьёшь: или она есть, или её нет. И вот эту-то связь мне и предстояло где-то отыскать в живом человеке — раньше, чем огонёк в чаше решит, что ждать больше незачем.

Впрочем, сегодня у меня забот хватало и без храма: в Ольховку с часу на час должны были приехать дознаватели и гвардейцы из ближайшего крупного города — Жаровска. Там к нашей истории отнеслись серьёзнее, чем я рассчитывал. Настолько серьёзнее, что мне это даже не понравилось.