Восхождение Морна. Том 10 (СИ) - Орлов Сергей - Страница 3

— А я-то тут при чём? Я уже позавтракал, — поспешил выгородить себя голубь. — С утра пораньше сгонял в лесок и от души пощипал мерзлики, их там после первых морозов высыпало целая россыпь. Да такие сладкие, что аж скулы сводит. Так что на меня можете не рассчитывать.

Виктория медленно обвела всю нашу компанию таким тяжёлым взглядом, что в нём без труда читалось всё, что она о нас думает, а обо мне в особенности. Потом проворчала себе под нос что-то явно нелестное, развернулась и нехотя шагнула в сторону сумки с припасами, окончательно смирившись с горькой участью лагерной кухарки.

И вот в этот самый момент из-за деревьев бесшумно, словно тень, выскользнула Мира, и вся наша утренняя возня с готовкой разом перестала кого-либо волновать.

Мы не сговариваясь поднялись ей навстречу, потому что по одному её лицу сразу стало ясно, что вернулась она с новостями.

— Быстро уходим! — бросила она вместо приветствия, и взгляд её янтарных глаз остановился на мне. — Не знаю, как они это пронюхали, но в Магнитном нас уже ждут.

Новость была скверная сама по себе, однако следующие её слова оказались куда хуже.

— И это ещё далеко не всё. На обратном пути я заметила за собой слежку, потому что кто-то шёл за мной по пятам от самого Магнитного, а значит, и про нашу стоянку им теперь прекрасно известно.

Договорив, она коротко кивнула в сторону темнеющего за спиной леса, и в этом жесте читался уже готовый план отхода.

— Получается, кто-то из Серого Приказа сдал наши планы, и вот это мне не нравится больше всего. Но разбираться, кто именно, будем после, уже на ходу. А пока надо как можно скорее уходить в лес, пока они не вышли на наш след и не обложили нас со всех сторон.

Глава 2

Тот, кого искали

Столица. Личные покои Императора…

Личные покои Императора лежали в самой глубине дворца, дальше парадных залов и приёмных, дальше длинных галерей, по которым с утра до ночи текла придворная толпа, и доходил сюда лишь тот, кого Пётр Четвёртый сам желал видеть рядом в те поздние часы, когда корона ненадолго отпускала его и позволяла отдохнуть от собственного веса.

Здесь не было ни хрустальных люстр в человеческий рост, ни холодного мрамора с золотыми прожилками, которым полагалось подавлять всякого, кто входил в тронный зал. Вместо этой тяжёлой, парадной роскоши тут жила мягкая и обжитая теплота, какая бывает в домах, где человеку и вправду хорошо. Толстый южный ковёр гасил любые шаги, в широком камине ровно и сыто горели дрова, а вдоль стен тянулись низкие книжные полки, к которым, как был убеждён весь двор, хозяин этих покоев не прикасался ни разу за всю свою жизнь.

Сам Император полулежал в глубоком кресле у самого огня, утонув в нём так основательно, словно собирался провести здесь не остаток вечера, а весь остаток отпущенных ему лет. Полы домашнего халата, шитого тяжёлой золотой нитью, разошлись на круглом животе, в пухлой руке мерно покачивался серебряный кубок с вином, а на лице играло то самое благодушное и чуть осоловелое выражение, по которому вся Империя без труда узнавала своего государя.

У него были румяные щёки, мягкие, словно стёртые временем черты и бегающие глазки, что не задерживались ни на чём дольше одного удара сердца. Стоило взглянуть на него один раз, и всякому становилось ясно, что перед тобой сидит добрый и совершенно безобидный человек, который по какому-то невероятному недоразумению каким-то образом оказался на троне.

Напротив отца, по обе стороны от камина, расположились двое его старших сыновей, и трудно было бы сыскать во всей Империи людей более несхожих между собой, хотя кровь в их жилах текла одна и та же.

Дмитрий, его старшенький, сидел прямо и спокойно, держа на колене раскрытую книгу, которую всякий раз бережно прикрывал ладонью, едва отец принимался говорить, чтобы не упустить ни единого слова из отцовской болтовни и ничем не выказать невнимания. Ему недавно сравнялось двадцать пять, лицо у него было открытое и приятное, из тех, что располагают к себе сразу и без всякого усилия, а в серых глазах жил ровный и внимательный ум, что замечает чужую беду прежде, чем человек успеет о ней сказать вслух.

Лучшего наследника престола нельзя было и пожелать — по крайней мере, так казалось со стороны. Дмитрий держался с достоинством, которое не приобретают, а получают от рождения, говорил мало и всегда по делу и располагал к себе любого иностранного посла или аристократа одной своей открытостью. Как лицо Империи, как человека, которого не стыдно усадить во главе стола перед чужими правителями, его можно было считать безупречным.

Загвоздка была в другом. Хороший наследник и хороший правитель — это, как давно усвоил Пётр, далеко не одно и то же. Чтобы достойно представлять Империю, довольно благородства и открытого сердца. Чтобы удержать её в руках, нужно нечто прямо противоположное.

А Дмитрий был слишком мягок и слишком прям. Он верил людям прежде, чем те успевали дать к тому повод, и замечал опасность лишь тогда, когда отбиваться было уже поздно. На троне такого человека сожрут в первый же год, а он до последнего будет искать оправдания тем, кто его предал.

Вот и получалось так, что придворные искренне любили Дмитрия, и в этой всеобщей, ничем не омрачённой любви таилась его самая большая беда, о которой он сам пока даже не догадывался.

Александр, второй сын, напротив, почти не находил себе места. Он то поднимался пройтись вдоль камина, то снова падал в кресло, барабанил пальцами по подлокотнику, без конца снимал и надевал тяжёлый родовой перстень, и во всём его теле жило беспокойное, дёрганое нетерпение человека, для которого всякая минута покоя оборачивается мукой.

Он был младше брата всего на полтора года, но рядом со спокойным, уравновешенным Дмитрием казался не столько моложе, сколько вылепленным из другого, куда более грубого теста.

Всё в нём было резким — и черты лица, и тёмные горячие глаза, и дурная привычка перебивать собеседника на полуслове, принимая решение прежде, чем дослушает до конца. В нём ясно проступал покойный Пётр Третий, его родной дед, тот самый, что правил открыто, громко и сильно, и оттого продержался на троне всего восемь лет, пока Двенадцать Домов не свели его в могилу.

Сам же Пётр в это время неспешно и бессвязно жаловался не пойми кому, не то сыновьям, не то собственному кубку, на нерасторопность нового повара, на упрямый осенний сквозняк, что никак не желал выветриваться из дворца, и на посла из Франкии, не умеющего по-человечески съесть фазана. Слова текли из него ленивым ручейком, ни к чему не обязывая и никуда не ведя, и под этот мерный, убаюкивающий говорок Александр всё мрачнел, а Дмитрий, напротив, согласно и мягко кивал, словно отец говорил вещи, достойные самого пристального внимания.

В дверь покоев коротко стукнули, и, не дожидаясь дозволения войти, на пороге вырос Громобой. Появление командира Длани всегда неуловимо меняло самый воздух в комнате, и личные покои Императора не сделались исключением. Ступал он тяжело и ровно, и даже толстый южный ковёр не мог приглушить в его шаге той скрытой земляной мощи, от которой пламя в камине на миг приседало, а вино в кубках подёргивалось мелкой дрожью.

Бритая голова, тёмно-бурые линии земляной печати, что тянулись у него от скулы через лоб и уходили за самый затылок, и огромные плечи, заслонявшие собой едва ли не половину дверного проёма, делали его слишком большим для этой тёплой, обжитой комнаты.

Дмитрий при виде вошедшего почтительно склонил голову. Александр невольно подобрался и выпрямился, как подбирается молодой пёс при появлении матёрого волкодава. А Пётр радостно всплеснул пухлыми руками, едва не выплеснув вино себе на халат.

— Громобоюшка! Вернулся! Ну наконец-то, а я уж весь извёлся, всё думаю, куда ж мой верный защитник запропастился, кто мне расскажет, что там на белом свете творится. — Он заёрзал в кресле, тщетно пытаясь усадить гостя взглядом. — Садись, садись… ах нет, ты же не помещаешься в мои кресла, вечная с тобой беда. Ну стой тогда, раз такой большой уродился. Рассказывай. Ты ведь с юга вернулся, правильно? Там, говорят, страшно. Мёртвые земли, твари всякие, ходоки эти немытые. И как там, тепло ли хоть, не простыл?