Восхождение Морна. Том 10 (СИ) - Орлов Сергей - Страница 17

Как-то за пивом я спросил его, как с виду опознать человека, который сколачивает вокруг себя секту. В голове у меня уже сидела готовая картинка: безумец с горящими глазами и пеной у рта. А он только посмеялся.

Безумец, говорит, поорёт про конец света на площади, соберёт вокруг себя десяток таких же чокнутых, и кончится всё либо обычной дракой, либо больничной палатой для буйных.

Настоящий вожак другой. Тихий, обаятельный, из тех, кто посмотрит тебе прямо в глаза, скажет пару правильных слов, и через пять минут ты будешь в полной уверенности, что он единственный человек, который тебя по-настоящему понимает.

А дальше всё идёт по накатанной. Сперва он окружит тебя заботой и вниманием, потом незаметно подкинет мыслишку, что весь остальной мир тебя в грош не ставит и только он понимает тебя по-настоящему.

Потом по ниточке, по волоску отрезает тебя от родни, от друзей, от всех, кто способен сказать поперёк хоть слово, и делает это так мягко и осторожно, что ты сам ничего не замечаешь. А в один прекрасный день вдруг обнаруживаешь, что увяз в секте по самые уши.

И вот тогда, когда деваться уже некуда, он показывает настоящее лицо.

Так вот, под это описание Ермила не подходил совершенно. Грубый, как обух топора, и всё, что у него внутри, тут же без утайки лезло наружу и читалось на лице. Так что заговаривать зубы и заглядывать в глаза он умел примерно так же, как медведь — танцевать вальс.

Хотя, с другой стороны, кто я такой, чтобы судить с наскока? Этого Ермила я видел от силы час, да и то по большей части со спины, когда тот тихо напивался со своими друзьями. А Митяй прожил с ним бок о бок всю жизнь, в одной деревне, и явно не от хорошей жизни ткнул пальцем именно в него.

Так что прежде чем списывать его догадку в утиль, стоило бы разобраться, на чём она вообще держится.

Я промолчал, не перебивая, и парень, словно прорвав в себе какую-то плотину, зачастил дальше:

— В ту ночь, когда храм погас и пропала Зоряна, я своими глазами видел, как Ермила уходил в лес, по направлению к храму. А наутро всё и открылось, ну я и кинулся к людям, кричу: Ермила там был, Ермила ночью к храму ходил! А мне никто и не поверил. Он же охотник, ему по лесу шастать что днём, что ночью дело привычное, вот он и отбрехался, будто зверя всю ночь выслеживал. Ему тогда поверили. А он с того самого дня нас с матерью и взялся изводить, проходу не давал, будто мы ему чем насолили.

Парень сглотнул, перевёл дух и поднял на меня глаза.

— Это он жрец Пепла, понимаешь ты или нет? Он, и больше некому! Не сестра, она же светлая была, чистая, она в своего Бога Огня всей душой верила. А этот, злой, он там был в ту ночь, он храм и погасил, он Зоряну и сгубил. А его все покрывают, потому что при старосте правая рука, потому что охотник, потому что мужик уважаемый. Один я правду знаю. Один на всю деревню!

Я внимательно слушал и пытался сложить в голове всё, что выложил передо мной парень. И получалось, если честно, негусто, потому что всё его обвинение держалось исключительно на личной неприязни да на том, что в ту ночь Митяй заметил охотника в лесу. Причём заметил даже не у самого храма, а просто бредущим в ту сторону, что при всём желании ничего не доказывало.

Понятно, почему тогда поверили Ермилу, а не девятилетнему пацану, который только что лишился сестры и вдобавок услышал, что та якобы спуталась с тёмным богом. На месте деревенских так поступил бы любой: с одной стороны взрослый уважаемый мужик, с другой обезумевший от горя мальчишка. Тут и выбирать не из чего.

Но при первой же возможности надо будет спросить Тихона, проверяли ли они тогда охотника всерьёз или отмахнулись и забыли. Впрочем, это позже. Сейчас передо мной стояла задача поважнее: успокоить парня, потому что внутри у него бурлил такой котёл, что он запросто мог наломать дров.

Поэтому я взял его за худое плечо, поймал взгляд и негромко произнёс:

— Послушай меня. Я верю, что ты и вправду видел той ночью Ермила. — Парень вскинулся, словно не поверил собственным ушам, но я слегка придавил ладонью, не давая ему снова сорваться в крик. — Но сейчас тебе нужно успокоиться и взять себя в руки. Ступай-ка домой, дождись мать, но про нас пока не говори — не стоит тревожить её раньше времени. Мы тут спокойно всё разузнаем, а потом сами к вам заглянем и обо всём потолкуем. Договорились?

Парень смотрел на меня недоверчиво, исподлобья, но в глазах у него впервые за весь вечер мелькнуло что-то живое. До этого там стояли только злость и глухая тоска, а теперь сквозь них проступила слабая, почти задавленная тень надежды.

Он молча кивнул, и от этого кивка мне сделалось как-то… гадко, что-ли.

Ведь пацан искренне решил, будто наконец отыскался человек, который ему поверил и готов помочь, а на деле я всего лишь не хотел, чтобы он сделал что-то необдуманное. Просто другого способа увести его со двора и удержать дома у меня сейчас не было, поэтому пришлось немного обнадёжить парня.

Митяй ещё немного потоптался на месте, зыркнул на меня в последний раз, словно проверял, не передумаю ли я, и растворился в темноте между домами.

А я постоял ещё с минуту, остывая и приводя мысли в порядок, и только потом вернулся обратно к столу.

Тем временем над деревней совсем стемнело. Двор тонул в густых синих сумерках, и только огоньки фонарей и жаркие отблески из приоткрытой двери выхватывали из темноты лоснящиеся, разморённые лица. Застолье вовсю продолжалось, и моего короткого отсутствия, кажется, никто не заметил. Кроме, разве что, Тихона.

Староста проводил меня внимательным взглядом, в котором на одно короткое мгновение не осталось ни капли давешнего тепла, а потом снова, как ни в чём не бывало, расплылся в радушной улыбке.

Я опустился обратно на своё место за столом, выждал пару секунд и заговорил, будто между делом:

— Тихон, а ведь матери Зоряны до сих пор нет. Может, послать за ней кого-нибудь?

Тихон неспешно огладил бороду, словно прикидывая, что ответить.

— А вот этого, мил человек, я делать не стану, — он развёл руками. — В лес на ночь глядя у нас суются всего двое: Аглая да Ермила. Только охотник наш сейчас злой, как сто чертей, ты сам всё видел, такого посылать без толку, он сейчас и родную мать пошлёт куда подальше. А прочие нипочём в темноту не сунутся, особенно после того, как ты нам про неупокоенную душу Зоряны рассказал. Народ у нас тёмный, суеверный, их теперь до самого утра из домов не выковыряешь.

Он чуть склонился ко мне через стол и сказал уже более расслабленно:

— Да ты не тревожься попусту. Аглая всегда заполночь возвращается, годами так ходит. Ничего с ней не сделается, дорогу она знает лучше всякого. Так что скоро дома будет, живая и здоровая, вот увидишь.

Тихон хлопнул ладонями по коленям, разом отметая всю эту тему как решённую.

— А вы пока располагайтесь, отдыхайте. Ночевать определим в пустой дом на отшибе, у самой воды. Держим его как раз для таких гостей, чтобы заезжему человеку было где выспаться. Там и озеро под боком, и банька своя при доме. Я уже велел и затопить, и на стол накрыть. Банька у нас знатная, не пожалеете.

Четыре дня в седле берут своё. Тело ныло от долгой дороги, одежда задубела от пыли и пота, и принюхиваться к самому себе мне совсем не хотелось, чтобы лишний раз не расстраиваться. Так что горячая вода и нормальный сон были сейчас не роскошью, а насущной необходимостью.

Но усталость я бы ещё потерпел, это ничего. По-настоящему мне просто нужна была свободная и тихая минутка, чтобы сложить все пазлы, которые я собрал за вечер и хорошенько всё обдумать.

Так что я глянул на Викторию, на Миру, на осоловевшего от сытости Сизого и согласился.

Двор тут же пришёл в то же ладное, отработанное движение, что и в начале вечера, когда из пустоты собрался накрытый стол. Женщины ловко составляли в стопки опустевшие миски, мужики растаскивали лавки, кто-то уже волок к колодцу гору посуды, и застолье на глазах рассыпалось, а народ потихоньку расходился по избам, на ходу зевая и переговариваясь вполголоса.