Восхождение Морна. Том 10 (СИ) - Орлов Сергей - Страница 15

Дед-то наверняка пересказывал чужие слова, тут к нему и претензий нет. А вот сама история выходила какая-то мутная.

Думай, Артём, думай!

Если храм в ту ночь и правда опустел, то у этого всего два объяснения. Либо Зоряна действительно жрец бога Пепла и просто дожидалась момента, когда останется в храме одна. Либо кто-то другой специально выманил всех из храма за день до случившегося, а потом повесил на бедную девочку всех собак.

И второй вариант подходил ничуть не хуже первого.

— Стало быть, лица свидетельница не разглядела. — снова заговорила Вика. — Узнала по росту? По фигуре? И где теперь сама Лукерья, я бы с ней потолковала.

— Прибрал Господь Лукерью, годов уж восемь как, — развёл руками Тихон. — Старенькая была.

Виктория помолчала, а потом задала вопрос, которого староста явно не ждал:

— Сколько лет было Зоряне, когда всё это случилось?

— Двадцать пять годков, голубушка. Самый цвет. — Тихон вздохнул. — Что ж ты спрашиваешь такое?

— А то, — спокойно отозвалась она, — что обряд, способный погасить храмовый огонь, быстро не готовится. Тем более в одиночку. На такое уходят десятилетия кропотливой подготовки, да и то результат держался бы на честном слове. А Зоряне было всего двадцать пять, и выходит, что взяться за обряд ей пришлось бы едва ли не в пелёнках. Что-то здесь не сходится.

В разговоре повисла тишина. Похоже, Виктория когда-то подробно изучала проблемы погасших храмов и сейчас ухватилась за возможность докопаться до сути.

Тихон, однако, и бровью не повёл. Только посмотрел на Викторию долгим внимательным взглядом, и развёл руками всё с той же кроткой простотой:

— Так я ж, голубушка, в магии вашей ничего не смыслю. Я ж мужик простой, моё дело за порядком приглядеть да землю пахать. Как оно там с обрядами заведено, сколько чего готовится, мне неведомо. Что сам видел да что люди рассказывали, то тебе и передаю, без всякой хитрости. А сходится оно у вас или не сходится, тебе виднее, не мне.

Складно ответил, ничего не скажешь. И не подкопаешься.

Я переглянулся с Викторией, и мы, кажется, думали об одном и том же. Единственная свидетельница уже десять лет как в могиле, а всё, что она якобы видела, — тёмная фигура в балахоне. Лица она не разглядела. Если добавить сюда нестыковку с возрастом, доказательства выходили совсем уж хлипкими. В моём прежнем мире такие улики завернул бы любой адекватный следак. Если бы, конечно, его не замотивировали думать в нужную сторону.

Я хотел копнуть глубже, но тут во двор вошёл ещё один человек. Молодой парень, почти мальчишка, прошёл к столу и сел с краю, в стороне от всех и уставился на нас. Я его сразу узнал. Когда речь зашла о Зоряне, он один дёрнулся так, что его пришлось оттаскивать, пока остальные просто хмурились и отводили глаза. Парню эта тема явно резала по живому, и мне стало любопытно почему.

— А вот тот парень, что сверлит нас взглядом, — спросил я, кивнув в его сторону. — Он кто?

Тихон проследил за моим взглядом и тяжело вздохнул.

— А, это младший брат Зоряны. Митяй. Ему тогда годков девять было, как всё стряслось. Так с тех пор и не отошёл: всех сторонится, слова не вытянешь. А что кинулся, вы зла не держите. Он по сей день не верит, что сестра могла такое сотворить, вот и бросается на всякого, кто Зоряну недобрым словом помянет. Оно понятно, родная кровь.

Он помолчал и понизил голос, будто доверял мне семейную тайну:

— Да что брат. Мать вон, Аглая, и та не верит. Десять лет уж, как каждый божий день ходит к мёртвому храму. Прибирает там, порядок наводит, огонёк затепливает, в память о доченьке. Всё дочку отмолить надеется. А я ей, веришь ли, и сказать боюсь, что зря старается. Иные грехи, сынок, и за сто лет не отмолишь. По крайней мере, я так раньше думал.

— Погодите. — Я нахмурился. — Вы же сами сказали, что храм погас. Так что ей делать каждый день в пустых развалинах? Молиться там, где бога давно нет?

Ответила, неожиданно, Виктория.

— Бог там есть, — сказала она негромко. — Точнее, остаётся. Огонь погас, но место намоленное, а силу свою храм держит десятилетиями. Стены помнят. — Она перевела взгляд на старосту. — Мать ведь не просто прибирается. Она дочь отмаливает. Верит: если ходить туда день за днём, поддерживать огонь, то рано или поздно Бог Огня смилуется и простит Зоряне отступничество.

Тихон посмотрел на неё с тихим, скорбным уважением и закивал.

— Так, голубушка. Всё так. — Он вздохнул. — Только я-то, старый дурак, в это прощение давно верить перестал. Уж больно тяжёлый грех. А оно вон как обернулось.

Тем временем стол накрыли, и народ помаленьку расселся. Тихон поднялся, обвёл двор тёплым взглядом и поднял кружку.

— Ну, гости дорогие. Видать, сама судьба вас к нам привела, аккурат на такое дело. Десять лет душа Зорянина по лесу маялась, неприкаянная, а тут вы, и весточку от неё принесли. — В голосе дрогнуло что-то почти отеческое. — Стало быть, услышал её бог. Сжалился. Раз отпустил матери словечко передать, значит, простил напоследок, дал грехи искупить. А я ведь, грешным делом, уж и надежду потерял. Выходит, зря. На то он и бог, чтоб миловать даже тех, на ком все давно крест поставили.

В дальнем конце стола резко скрипнула лавка. Митяй вскинул голову, и на бледном лице открыто проступила злость, такая, что я понял: ещё секунда, и парень вскочит и наговорит лишнего. Но Тихон только повернул к нему седую голову и обронил мягко, без капли нажима:

— Тихо, Митяюшка. Сядь. Не порти людям праздник.

Парень дёрнулся, будто его придержали за плечо, опустил глаза и сел.

Тихон же как ни в чём не бывало договорил:

— А я вот что удумал. Раз такое дело, раз простил её бог, схожу-ка я завтра поутру к храму сам. Затеплю огонёк за упокой Зоряниной души, помяну по-человечески. Давно пора. — Он поднял кружку выше. — Ну, за то, чтоб душенька её наконец упокоилась. И за гостей, что ей в том пособили.

Выпили. Брага оказалась крепкой и пахучей, в голову ударила мягко, по-доброму, тёплой волной разошлась по телу, и стало как-то спокойнее, что ли. После раскисшей дороги, холодного леса и стылой землянки тело само радовалось теплу, еде и крыше над головой, и тревога на время отступила, придавленная сытой ленью.

Хозяином Тихон оказался на редкость щедрым: кружки у нас не пустовали ни единой минуты, и стоило кому-нибудь сделать пару глотков и поставить кружку обратно на стол, как тут же подскакивала расторопная баба с пузатым кувшином и подливала до самых краёв.

Сизый, окончательно махнув крылом на все приличия, самозабвенно уничтожал всё, до чего только мог дотянуться, и время от времени довольно курлыкал с набитым ртом, кося по сторонам сытым осоловелым глазом.

Мужики тем временем разговорились между собой, и за столом потёк обычный неспешный разговор о деревенских делах, какой заводят за кружкой в любом уголке мира, что в этом, что в моём прежнем.

Один с досадой сетовал на нынешний урожай, который вышел совсем не таким щедрым, как им всем рисовалось ещё по весне. Другой, морща лоб, озабоченно прикидывал вслух, хватит ли заготовленных дров, чтобы протянуть всю зиму, если она снова выдастся такой же долгой и лютой, как в прошлый раз. Третий, уже изрядно захмелевший и оттого красный и довольный, хвастался на весь стол, что его поле в этом году дало зерна куда больше соседского, и всё норовил поймать чужой взгляд, чтобы лишний раз поделиться своей нехитрой гордостью.

В какой-то момент кто-то на дальнем конце стола затянул было протяжную песню. Её нестройно, вразнобой подхватили ещё несколько голосов, дотянули до середины, запутались в словах, махнули рукой и со смехом бросили. Но пока пели, было в этом что-то хорошее, тёплое, настоящее, и даже у меня на душе на минуту полегчало.

Я пил со всеми, но осторожно, по одному глотку, ровно настолько, чтобы сойти за своего и никого не насторожить излишней трезвостью, и при этом ни единой каплей больше. Ел за обе щёки, поддакивал в нужных местах, улыбался чужим шуткам, а сам нет-нет да и поглядывал украдкой то на молчащего в своём углу Митяя, то на радушного седого хозяина во главе стола.