Системный Кузнец XV (СИ) - Мечников Ярослав - Страница 3

Я дождался, пока следующий патруль пойдёт нам навстречу, и шагнул наперерез старшему, держа руки на виду.

— Прошу прощения, почтенный. Мы нынче въехали через ворота, идём искать ночлег. Не подскажешь ли, где здесь гостевой дом, и лучше бы не в этом квартале, а повыше.

Стражник остановился и оглядел нас без спешки. Взгляд его прошёл по повозке, по мешкам, задержался на Ульфе, затем на перевязанной руке Торна, затем вернулся ко мне и стал внимательнее.

— Повыше, значит, — сказал он. — Верно рассудили. Тут ночевать вам не след, тут вас к утру и без сапог оставят, и без телеги. Держитесь этой улицы прямо, никуда не сворачивая, версты три вверх, покуда не упрётесь в стену со сторожевыми башнями. Там вход в Пояс, там же караул. Только вот что, — он поднял палец, — бумаги держите за пазухой. Нынче строже прежнего. В Пояс кого попало не пускают, а по военной поре и подавно. Спросят подорожную, спросят, куда идёте и к кому. Соврёте — вернут сюда, и ночевать будете под забором.

— Бумаги при мне, все с печатями, — ответил я. — Благодарю за добрый совет.

— Совет дешёвый, — хмыкнул он и пошёл дальше, а тишина покатилась перед ним по улице.

Эйра подошла ближе и взялась за борт повозки, будто ей понадобилась опора. Она держала лицо ровным, как держала всегда, и всё же я видел, что глаза у неё бегают быстрее обычного, перескакивая с одного пятна света на другое.

— Сколько же здесь народу, — сказала она негромко. — Я думала, Ферро-Акудо большой город. В праздничный день на нижних ярусах было не протолкнуться, и мне это казалось краем возможного. А тут ночь на дворе, и всё равно людей столько, что дышать нечем.

— Здесь одних только постоянных жителей больше трёх сотен тысяч, — сказал я. — Весь Иль-Ферро вместе с деревнями поместился бы в одном этом квартале, и ещё осталось бы куча места.

Она помолчала, глядя, как впереди двое грузчиков катят по мостовой бочку, объезжая лежащего пьяного.

— На Гряде я знала в лицо каждого на острове, — сказала она. — Всех до единого, включая младенцев. Здесь я не узнаю никого и никогда. Это странное чувство.

— Это удобное чувство, — сказал я. — Здесь и нас никто не знает.

Она подумала и кивнула, в её лице что-то отпустило.

Торн ехал на повозке, привалившись спиной к свёрнутым кожам, и смотрел на улицу. Лицо у него оставалось мрачным, но я приметил, что он смотрит не в пустоту, а именно на людей, ведёт взглядом за каждым, кто попадается на глаза, и что время от времени уголок его рта чуть подрагивает. Он явно ловил здесь что-то своё.

Как раз в этот миг у дверей питейной, откуда несло кислым пивом, дородная баба в переднике поверх юбки размахнулась и влепила невысокому мужичку такую пощёчину, что звук долетел до нас через всю ширину улицы. Мужичок сделал два шага назад, взмахнул руками, будто хотел удержаться за воздух, и грузно сел в лужу, из которой во все стороны плеснуло чёрной жижей.

— Ах ты стерва! — заорал он, отплёвываясь. — Ах ты змея подколодная!

Баба неторопливо подобрала юбку, шагнула к нему и занесла руку снова.

— Поговори у меня, — сказала она с обстоятельностью, с которой мастер примеряется ко второму удару молотом. — Раз с первого раза не доходит, так я тебе и второй отпущу, и третий, покуда не уложится.

Я усмехнулся и повернул голову. Торн смотрел на меня, и в его глазах стояло что-то живое. Мы встретились взглядами, он едва заметно качнул головой, будто говоря, что нигде в мире ничего не меняется.

А Ульф уже бежал через улицу.

Я не успел его окликнуть. Великан обогнул повозку, перемахнул через сточную канаву в один шаг и оказался возле сидящего мужичка прежде, чем тот успел сообразить, что вокруг стало темнее.

— Ульф поможет! — прогудел он, наклоняясь и подхватывая мужичка под мышки. — Ульф поможет, дядя. Ты держись за меня, я тебя подниму.

Баба замерла с занесённой рукой. Мужичок задрал голову, глаза у него сделались круглыми и белыми, как две луны, потому что над ним стояла гора в человеческом облике, заслонившая собой и вывеску, и факел, и половину неба. Он поднялся, поддерживаемый под локти, весь облепленный грязью, с которой на камни стекала чёрная вода, и от него понесло так, что даже здешний воздух показался чище.

— А ну отойди от меня, — выговорил он дрожащим голосом, упираясь ладонями в широченную грудь. — Отойди, верзила ты этакий, чего тебе надо, я тебя знать не знаю!

— Ульф помочь хочет, — терпеливо объяснил великан. — Дядя упал. Дядю надо поднять.

Вокруг уже собирались зеваки, кто-то придержал за плечо приятеля, чтобы тот не пропустил представление. И вот тут Пыху всё это перестало нравиться. Зверёк на плече Ульфа, до того тихо сидевший тускло-рыжим комком, вдруг вспыхнул, будто в него плеснули маслом, шерсть его пошла оранжевыми волнами от лап к загривку, и он затрещал сухо и зло, разбрасывая искры, а потом принялся пищать на мужичка и на бабу так, что передние ряды зевак подались назад.

— Тише, тише, Пых, — забормотал Ульф, торопливо снимая его с плеча и укладывая в ладони. — Обжёг ты меня, больно ведь. Не надо, они не злые, они просто ругаются. Тише.

Он подул на зверька, как дуют на угли, и Пых, потрещав ещё немного для порядка, начал гаснуть и вскоре снова стал похож на обычную толстую мышь, только усы у него ещё подрагивали.

— Чудик какой-то, — сказал кто-то из толпы.

— С огнём мышь, с огнём! Видали?

Позади громко, во весь голос, захохотал мужской бас, и следом засмеялись ещё двое.

Я перешёл улицу, взял Ульфа под руку повыше локтя и мягко развернул к повозке.

— Пошли, пошли, Ульф, — сказал я. — Дядя уже стоит, дальше он сам.

— Ульф хотел помочь, — сказал великан, оглядываясь.

— Знаю. Ты и помог. А теперь пойдём, нам ещё три версты в гору.

Дальше мы пошли молча, потому что каждый из нас смотрел по сторонам и будто складывал внутри себя первое представление о городе, в котором нам предстояло жить. Улица тянулась вверх, дома по сторонам становились чуть выше и чуть плотнее прижимались друг к другу, и по мере того как мы поднимались, ночной шум делался тише, будто густота нижней жизни стекала обратно к реке.

Эйра шла рядом с повозкой, положив ладонь на борт, и я видел, что ей нехорошо. Она не сказала ни слова с той минуты, как мы миновали питейную, держала плечи чуть сведёнными и время от времени поднимала взгляд на верхние окна, из которых на мостовую падали жёлтые квадраты света. Человеку, выросшему на острове, где все лица знакомы с рождения, здешняя толчея должна была казаться чем-то вроде постоянного шторма, от которого негде укрыться, и я допускал, что сейчас в её голове ворочается вопрос о том, стоило ли покидать Иль-Ферро ради вот этого. Заводить об этом разговор было рано. Человеку нужно время, чтобы привыкнуть к новому воздуху, и лучшее, что можно для него сделать, это идти рядом и не лезть с утешениями, которые он всё равно не примет.

По пути нам попалось несколько травных лавок, и эти уже не имели ничего общего со стариком, торговавшим крашеным лопухом. Ставни у них были закрыты, а работа внутри шла. Я улавливал через щели тёплый пар, запах вываренного корня и той горькой сушёной травы, которую Алекс называл полынью на изломе. Возле одной двери стояли корзины с обрезками стеблей, и по тому, как ровно были срезаны концы, я понял, что там сидит человек, знающий своё дело. Травники нужны всем и всегда, в любом городе, при любой власти, в мирное время и в военное, и здешние работали ночами, потому что днём им, видимо, некогда.

Кузниц я так и не увидел, хотя высматривал их всю дорогу. Ни одного знакомого отсвета из-под ставней, ни одного звука, который ни с чем не спутаешь. Это меня удивило, потому что простому люду нужен простой товар, и никто из живущих внизу не потащится в верхние кварталы за подковой или дверной петлёй, чтобы платить втрое. Значит, кузницы здесь были, просто стояли в стороне от главной улицы, где-нибудь во дворах и тупиках, поближе к воде и подальше от чужих глаз. Я решил, что найду их позже, потому что хотел поглядеть на кузнецов нижнего города, и разузнать о нем получше. А от кого лучше узнать о городе, как не братьев по оружию?