Системный Кузнец XV (СИ) - Мечников Ярослав - Страница 26

Медяков у меня хватило бы на весь этот квартал вместе с его палатой, писцами и книгами. Можно было выложить пригоршню и через минуту сидеть внутри, отвечая на вопросы о месте постоя. Только последние дни выдались слишком плотными на серьёзные разговоры, и мне отчаянно захотелось хоть немного развлечься.

— Значит, — сказал я медленно, — мне следует вернуться в Серый Дом, к дознавателю, который выписал мне временную бумагу, и сообщить ему, что нынче я не могу отметиться у квартального, поскольку к квартальному попасть нельзя?

Лицо за решёткой осталось прежним, брови не дрогнули. Только в маленьких светлых глазах на миг что-то поплыло, будто в стоячей воде нечто проплыло на самом дне. Он опустил взгляд к книге, повёл по строке ногтем ещё раз, помолчал и поднял голову.

— Я поглядел, — произнёс нам мужчина. — Можно окошечко приоткрыть сегодня. Для вас и для Серого Дома. Услуга плату имеет.

— Плату? — Я приподнял брови и опять покосился на Алекса. — Какую же плату?

— Плату за услугу.

— Плату за приоткрывание окошечка?

Человек за решёткой открыл рот, помолчал, шевельнул губами.

— Э-э… — сказал он и тут же собрался. — Именно.

— А имеется ли у вас прейскурант, — спросил я самым любезным тоном, на какой был способен, — где сия услуга прописана и плата за неё на бумаге отмечена, с печатью палаты и подписью квартального?

Он уставился на меня.

— Прей… что?

— Прейскурант, — сказал Алекс, шагнув ближе к окошку и заговорив тем спокойным голосом, которым объяснял больным, отчего нельзя пить настойку на голодный желудок. — Роспись услуг с ценами. Лист, где всякая работа палаты названа и возле неё поставлена законная плата, дабы всякий просящий видел, сколько с него причитается, а всякий берущий не мог взять сверх положенного. В городах Лиги такие листы вешают у входа. Полагаю, в столице подобный порядок тоже заведён, иначе как бы вы сами отчитывались перед своим квартальным?

Наступила тишина. Человек за решёткой глядел на нас двоих, и я увидел, как под кожей у него на шее набухла и стала видна толстая жила, а щёки медленно налились тем нездоровым цветом, который бывает у людей, вынужденных проглотить нечто крайне горькое при свидетелях. Бородавка сделалась от этого почти лиловой. Он цокнул языком, отвернулся вбок и звучно сплюнул. Из глубины комнатушки донёсся отчётливый звон, с которым слюна ударяется в жестяное дно. Я, сдерживая смех, сообразил, что там у него под столом стоит посудина, в которую он всю свою службу сплёвывает накопившуюся желчь.

Потом он придвинул к себе книгу, обмакнул перо и заговорил сухо.

— Имя. Каждого. И бумагу по назначению.

Я протянул в окошко временный лист с печатью Железного Кулака.

— Кай, кузнец, — сказал я, глядя, как перо ложится на страницу. — Стало быть, нам повезло и обошлось без всякой платы?

Он ничего не ответил. Записал моё имя, принял бумагу, повернул её к свету, изучил оттиск, положил рядом. Потом молча выслушал остальных, вписывая имена одно за другим, и, когда очередь дошла до Ульфа, который назвался громко и с достоинством, добавив, что он молотобоец при мастере, перо на мгновение замерло, и человек за решёткой опять сплюнул в свою жестянку.

— Много вас таких, — сказал он наконец, ни к кому в отдельности не обращаясь. — Больно много.

Меня даже подмывало сунуть ему в окошко пару медяков просто так, по-человечески. Сидит целыми днями в этой каменной норе, чахнет, сплёвывает в жестянку и глядит на улицу через железную решётку, а мимо идут люди, у которых есть дорога и дело. Только деньги свои он брал незаконно, и способ взять их законно нашёл бы без труда, вздумай поискать. Так что я забрал документы, поблагодарил его и отступил от окошка.

За стеной звякнул засов. Соседняя дверь отворилась внутрь, и в проёме открылся тёмный коридор с деревянной скамьёй вдоль стены.

Мы вошли.

Коридор оказался узким и тёмным, с низким сводом, под которым пахло мокрой извёсткой и лампадным маслом. Первым, что я увидел, свернув за порог, был тот самый человек с бородавкой, сидевший в проёме каморки слева от нас, боком к коридору, лицом к окошку, через которое мы с ним только что беседовали. Он не поднял головы и не переменил положения, продолжая водить пером по странице, лишь заговорил в бумагу тем же сухим голосом, которым прежде объявлял нам про запись на послезавтра.

— Прямо по коридору дверь. Наверх не ходить. Заходить по одному.

Опять двадцать пять, подумал я и мысленно порадовался единственному обстоятельству: во всём этом доме не ощущалось ни одного практика, способного считать мой шаг, вздох и течение Ци, а стало быть, вся здешняя строгость держалась на дверях, засовах и на человеке с жестянкой под столом. Мы прошли дальше, мимо скамьи, отполированной задами просителей до блеска, и я отметил, что коридор имеет ещё один поворот, за которым в полумраке действительно поднималась деревянная лестница с истёртыми ступенями и верёвкой вместо перил. А вот дальше по коридору виднелась дверь.

— Я зайду первым, — сказал я вполголоса, останавливаясь у двери. — Заодно разузнаю, есть ли в квартале свободные дворы под наём и во что обходится такое место. С этим человеком нам всем стоит подружиться сразу, потому что он подаёт списки, знает каждую крышу и решает, кому какая бумага пойдёт вперёд. Тот, с бородавкой, ничего не решает, с ним мне просто захотелось поиграть.

— А тут решать будут, — заметил Торн.

— Будут. И если увидите возможность, отсыпьте ему сверху потихоньку, каждый от себя. Мне почему-то кажется, что он не побрезгует, хотя я его ещё и в глаза не видел.

Спутники переглянулись. Эйра поджала губы и промолчала, Алекс едва заметно кивнул, Ульф наклонил голову набок, обдумывая услышанное со всей серьёзностью, на какую был способен, а Пых у него на плече повернул нос в мою сторону.

— Ты выйдешь и скажешь, как оно там, — проговорил Торн, устраивая обрубок поудобнее в перевязи. — Там и решим.

— Идёт.

Я толкнул дверь и вошёл.

Комната была небольшой, с одним окном, выходившим в узкий двор-колодец, где серые стены поднимались на три яруса и оставляли внизу вечные сумерки. В этом окне не имелось решительно ничего, на что стоило бы смотреть дольше одного мгновения. Человек за столом смотрел туда так, будто перед ним виднелась вся столица с рекой, мостами и белой стеной Короны. Он был невысок, кругл, с мягкими розовыми руками, и одет в синий кафтан такой чистоты, которая в этих относительно грязных кварталах достигается только упрямством хозяина. Одной рукой он держал тонкую костяную палочку и неторопливо чистил ей под ногтями, поворачивая кисть к свету лампы. Ламп в комнате горело три, что для полудня выглядело расточительством. По полу вдоль стены ходил чёрный кот, толстый и совершенно бесшумный, обнюхивая углы с видом хозяина, обходящего свои владения.

Кота я тут не ожидал увидеть вовсе. Интересные порядки, подумал я, разглядывая, как зверь трётся боком о ножку стола. Раз человек держит в присутственной комнате кота и никто с него за это не спрашивает, значит, барином он тут сидит давно и прочно.

— День добрый, — сказал я.

— Проходите, проходите, — отозвался квартальный, не отрываясь от своих ногтей.

Я прошёл и остановился посреди комнаты. У стола, чуть в стороне, стоял низкий табурет с кривыми ножками и потемневшим сиденьем, поставленный так, чтобы сидящий на нём глядел на хозяина комнаты снизу вверх. Садиться на него мне сразу расхотелось.

— Присаживайтесь, присаживайтесь, — повторил он, откладывая палочку и поворачиваясь наконец к столу.

Чёрный кот подошёл ко мне, обнюхал сапог, потом поднял морду и обнюхал воздух возле колена, шевельнув усами.

— Я постою, — сказал мужчине.

Квартальный поднял на меня глаза, по лицу его прошла тень неудовольствия.

— Ну, дело ваше, — произнёс он. — С чем пожаловали?

— Отметку поставить надо. Мне и пятерым моим спутникам, они дожидаются за дверью. Прибыли вчера ночью через восточные ворота, нынче с утра были в Сером Доме, вот бумага. Остановились в гостевом доме «Три Балки», что в Постоялом Ряду, сняли там четыре комнаты на втором ярусе. При нас ремесленный инструмент, он заперт в кладовой при том же доме, хозяин отвёл нам её отдельно и взял плату вперёд. — я протянул ему нашу бумагу.