Системный Кузнец XV (СИ) - Мечников Ярослав - Страница 19

— Почитай, всю жизнь, господин, — отозвался тот, не отрываясь. — Мальцом взяли, в подмастерья, к великому мастеру. По нынешним временам такого мастера уже и не сыщешь, а тогда он был первый в городе, и знали его во всех пяти Домах. Шили у него и для казны, и для посольских выездов.

— И чего же он, богатей был?

— Богат был, — согласился старик и перешёл к другому плечу. — Только жил всю жизнь в Поясе, в Тихих Дворах, а в Корону, так и не поднялся, хотя звали его туда не раз и не два. Говорил: там заказчик ходит близко, а мерку снимать надо издали. Я тогда мал был и слов этих не понимал. А теперь думаю, что вся моя судьба на том и сложилась, потому как жилья он не менял. Кабы перебрался он в Корону, взяли бы к нему мальчишку из чистых, с грамотой, а я бы так и остался, где был.

Брок хмыкнул.

— На кой ляд жить там, — сказал он и повёл бутылью в сторону балкона, — коли можно жить тут?

Он глядел поверх плеча старика, где за распахнутыми створками лежал город: черепица уступами вниз, дым над Медным Рядом, серебристая полоса Аргенты в излучине, мачты в Тройной Луке, тонкие, как щетина, а за Земляным Валом, вся эта жёлтая необъятная равнина, которой у них на Севере и во сне не увидишь.

Старик тем временем зашёл сбоку, приподнял ему локоть и провёл лентой по боку от подмышки до бедра.

— Последние штрихи, господин. Извольте чуть довернуться вправо. Ещё. Вот так, благодарствую.

Он прошёлся лентой ещё раз по спине, наискось, придержал, глянул, отпустил. Потом медленно, придерживаясь за поясницу, разогнулся.

— Закончил, — сказал он.

Едва старик отступил и принялся сматывать ленту, укладывая её в потёртый чехольчик вместе с восковым мелком и обрезком грифеля, Брок сделал несколько плохо управляемых шагов в сторону и рухнул в кресло, стоявшее возле стола. Кресло было под стать всему прочему в этом доме — широкое, обитое тёмно-зелёным бархатом, с гнутыми подлокотниками, отполированными до блеска чужими ладонями. Приняло оно его в себя так мягко, что Брок невольно крякнул от удовольствия. Он сидел, свесив руки, и смотрел, как старичок неторопливо собирается: складывает свой чёрный фартук вчетверо, обстукивает его ладонью, убирает в холщовую суму, потом достаёт оттуда книжицу и вписывает что-то мелким бисером, шевеля губами.

Мыслей в голове не было почти никаких, и это было хорошо. Это было очень хорошо.

Брок закрыл глаза и откинул затылок на спинку. Ветер ходил по комнате, поднимал занавесь, трогал ему голую грудь и плечи, обжитые шрамами так плотно, что кожи между ними осталось едва половина. С улицы, доносился городской шум — колёса по камню, чей-то оклик, дальний собачий лай,- и всё это ложилось поверх пустоты внутри мягким одеялом.

О том, что случилось на баркасе, он и без того предпочитал не вспоминать. Только голове ведь не прикажешь, голова живёт по собственному умыслу и достаёт человека тогда, когда он меньше всего этого ждёт. А вот эта дрянь в бутыли справлялась с ней лучше всякого приказа. Хорошая, хорошая дрянь. Умеют же эти песчаники, будь они неладны, когда захотят. Всю жизнь Брок считал, что южнее Срединных Земель ничего годного не делают, и вот тебе на — из-за Пепельного моря везут такое, что после трёх глотков голова становится чистой, как выметенный двор.

Хорошо вытесняет то, что помнить не хочется, и оставляет то, что помнить приятно.

А приятно было вспоминать ту минуту, когда он окончательно понял, что Лейв не брехал.

Их завели тогда в кормовую надстройку альдорийского флагмана, в тесную каюту, где пахло смолой и солью. Там за привинченным к полу столом сидел лорд-командор — старый, тяжёлый такой, с рассечённой надвое бровью и с лицом человека, которого мутит третью неделю подряд. Брок глянул ему в глаза и всё понял сразу. Так смотрит мужик, который поставил на кон всё, что у него было, и знает, что назад дороги нет. Такой продаст душу всем тёмным духам разом, лишь бы довезти это проклятое сердце до столицы и положить его перед своим королём. Пятьсот золотых для человека в таком положении — не деньги. Так, мелочь, которой откупаются от лишних вопросов, потому что казна Короны глубока, а другого случая у него не будет.

Брок тогда стоял мрачнее тучи. Стоял и думал о Кае. О том, как тот сейчас идёт к северной пристани и не находит там ничего, кроме пустого причала. И о мужиках думал, которые пошли под расчёт на той палубе, — о Больдо, который поворачивался к нему, ещё не поняв, о Дарио, о…

Мысль запнулась, и Брок ясно почувствовал, как его снова тянет в ту самую воронку, из которой он выбирался последние дни.

— А ну работай, дрянь! — рыкнул он вслух, не открывая глаз.

Он нашарил бутыль, поднёс к губам и сделал пять долгих глотков подряд, не отрываясь, пока в глотке не встало все огнём. Поставить её обратно на столик вышло не с первого раза — донышко звякнуло о край, качнулось, но все таки устояло. Брок опять уронил затылок на спинку и закрыл глаза.

Вот так-то оно лучше. Ушли, ушли, проклятые. Он даже улыбнулся в усы, чувствуя, как жар от нутра поднимается к лицу и ушам, а всё лишнее уходит за стену, где ему и место.

И снова вернулся командор.

Тот говорил тогда долго и складно, будто читал по бумаге, которую выучил наизусть ещё на берегу. Говорил, что служение Короне есть святой долг всякого, в ком течёт кровь Альдории, и что Сердце Владыки — не добыча, а высшая миссия, возложенная волей государя, что человек, исполнивший её, исполнил долг свой сверх всякой меры и через то встаёт вровень с героями былых времён, чьи имена высечены на плитах Соборной площади.

Брок слушал это всё, стоя в подсохшей чужой крови, с меридианами, которые ещё жгло изнутри после огненного контура. Хватило его тогда ровно на одно слово.

— Золото, — сказал охотник хрипло.

Командор замолчал. Поднялся из-за стола, придерживаясь за столешницу, потому что палуба под ним ходила, оглядел их обоих — сперва Лейва, стоявшего у переборки с разбитым плечом, потом его.

— Золото — это первая ступень, охотник, — сказал он. — Полагаю, жизнь твоя после этого дня переменится вся, и ты сам ещё не разумеешь, до какой степени.

Воспоминание истаяло само собой. Следом за ним истаяло всё остальное. Брок сидел в кресле, свесив голову набок, и уже не то дремал, не то проваливался куда-то глубже, потому что не осталось ни картинок, ни голосов, ни лиц — одно тёмное небытие, тёплое и совершенно пустое.

Оттуда его выдернул чужой голос и осторожное прикосновение к плечу.

— Господин. Господин, извольте.

Брок разлепил веки с трудом, будто их прихватило смолой. Старичок стоял рядом, наклонившись, и деликатно, кончиками пальцев, трогал его за плечо, отдёргивая руку после каждого касания.

— Господин, к вам из Серого Дома, — сказал он тихо.

Брок повернул голову к двери.

В проёме стоял человек в сером. Стоял смирно, руки держал перед собой. От него не исходило решительно ничего. Брок сощурился, силясь навести взгляд, и в первое мгновение решил, что это кто-то из писцов, каких за последние дни через него прошло десятка полтора. Потом дошло.

Дознаватель. Только не тот, что дознавал его самого в первый день, — тот был помоложе, с надушенными волосами и с бабьим почерком. Этот был другой.

Старичок подхватил суму, подобрал с пола обрезок нитки, поклонился в пояс, отступая, и выскользнул в дверь боком, обойдя гостя по широкой дуге.

А человек в сером переступил порог и вошёл в комнату.

— Ты кто такой? — просипел Брок, силясь удержать взгляд в одной точке, что удавалось ему плохо. — Серый?

Человек в сером наклонил голову тем коротким движением, которым кланяются не из почтения, а по заведённому порядку, а сложенные перед собой руки развёл в стороны ладонями книзу.

— Прошу простить, что отрываю вас от важных дел, господин, — произнёс он голосом ровным и негромким. — Дело моё много времени не займёт.

— От важных дел, — повторил Брок и хмыкнул. — Ну, чего надо-то? Говори.

Язык ворочался с ленцой, больше всего на свете сейчас хотелось выпроводить этого серого за дверь, сползти пониже и вздремнуть, покуда солнце не свернуло за крыши.