Системный Кузнец XV (СИ) - Мечников Ярослав - Страница 17

— Значит, вас выбрали оком… как вы сказали? Оком? — Оттон подался вперёд. — Оком грандмастера? Не знаком с такой должностью, признаться честно.

— Должность редкая. На острове её вводят в крайних обстоятельствах, когда грандмастеру нужен человек с чрезвычайными полномочиями, стоящий вне направлений Совета.

— Интересно. Да, интересно, — проговорил он, потирая большим пальцем чернильное пятно возле ногтя, взгляда при этом не отвёл.

— Так вот. Как я вам уже говорил, меня не устраивало то, что делалось на острове. Само устройство их власти. Я держусь того мнения, что страну должен держать один человек и держать крепко, а там эту руку душили с шести сторон разом, потому что каждый мастер Совета был хозяином в своём деле и никому не обязан отчётом. Должность я принял, желая стать опорой для действующего грандмастера.

— Так-так, — сказал Оттон.

— Брока я назначил поручителем. Ему поручалось забрать сердце зверя от разделанной туши и доставить его в Цитадель.

— Угу. Угу.

— Брок предал меня, — сказал я. — Забрал сердце. Оставил меня на острове.

Голос сел на последних словах, я услышал это и не стал ничего исправлять. Внутри поднялось знакомое и неприятное чувство, шевельнулось под рёбрами и осталось там.

— Так-так, — повторил Оттон, кивая, по этому кивку было ясно, что перебивать он не намерен.

— После этого выяснилось прочее, — продолжил я. — На Иль-Ферро в Совете Искр каждый тянул одеяло на себя. Готовился заговор и смещение власти. В передаче сердца Альдории тоже участвовал кто-то из Совета, потому что маршруты и сроки знали немногие, а знали их точно.

Оттон кивнул ещё раз, коротко.

— И тогда, — сказал я, опустив голову, — я вспомнил о том, о чём думал в тот час, когда смотрел вслед уходящему баркасу с Броком и Сердцем.

— О чём же? — Голос его прозвучал откуда-то издалека. — Расскажите, расскажите непременно, мне это чрезвычайно любопытно.

Я его уже не видел.

Передо мной стояла северная пристань Ферро-Акудо, серная дымка над крышами, свободный причальный кран с цепью, брошенной на камень, и тощий мальчишка с кожаной сумкой, который шмыгал носом и указывал рукой на запад, туда, где уходили королевские паруса. Именно здесь обрывалось всякое чужое знание. Дальше начиналось то, чего не мог подтвердить или опровергнуть ни один человек в этом городе.

— Я думал о том, почему Брок не сказал мне, что собирается сделать, — произнёс я. — Почему предал моё доверие. Почему предал всё.

Я вдохнул и поднял глаза. Взгляд у меня был усталый, я чувствовал это по тому, как тяжело давалось держать лицо, и говорить дальше оказалось трудно.

— Мне больно не оттого, что он увёз сердце с острова, — сказал я. — Остров никогда не был мне чем-то близким, за что стоило бы сражаться. Я прожил там несколько месяцев, выковал то, что от меня требовалось, и получил за работу деньги. Мне сделалось больно оттого, что он уплыл и ничего мне не сказал. Не сказал ни о своих целях, ни о планах. Потому что если бы он сказал…

Я остановился. Сердце колотилось часто, а в груди стоял тугой комок, который приходилось проталкивать вместе со словами.

— Если бы он посвятил меня в свои планы, может статься, он понял бы, что у нас с ним куда больше общего в целях и желаниях, чем ему казалось.

Я замолчал.

В комнате повисла тишина, в этой тишине потрескивала правая свеча, роняя воск на поддон. Оттон смотрел на меня внимательно, не шевелясь, и лихорадочность понемногу сходила с его лица. Румянец отступал, глаза становились спокойнее и в какой-то момент сделались почти мягкими, а плечи вернулись в привычный наклон над столом.

— Стало быть, вы заявляете, что будь Брок… — Он поправил себя. — Вернее. Если бы Брок посвятил вас в свои замыслы, вы поступили бы схожим с ним образом?

Я молчал, глядя на этого человека, который у меня на глазах вновь становился серым.

— Я не знаю, — сказал ему.

И это было честно, потому что никто на свете не знает, как оно вышло бы.

— Вы не знаете? — переспросил Оттон и нахмурился, отчего лоб его собрался в мелкие поперечные складки, а взгляд утратил ту мягкость, что появилась минутой раньше.

— Я не знаю, потому что искренне полагаю, что ни один человек на свете не в состоянии сказать, как поступил бы он сам в ту или иную минуту, сложись обстоятельства другим образом. Мы все охотно сочиняем себе прошлое, которого не было, и приписываем себе решения, которых нам никогда не приходилось принимать. Сказать я могу единственно о том, что чувствую теперь, а чувство это самое досадливое из всех, какие мне доводилось носить в себе. Человек, с которым я делил дорогу шесть лет, не поделился со мной тем, что задумал сделать. И вот теперь все лавры достаются ему одному, а не мне. Хотя могло бы статься и так, что на той площади, о которой вы говорите, перед лицом самого короля, стояли бы мы с ним вдвоём. Вы понимаете меня?

Я смотрел на него прямо и чувствовал, как ко мне возвращается тот покой, которого я лишился в ту минуту, когда услышал про Солнечную Цепь. Слова выходили правдивыми, и в них была настоящая, ничем не разбавленная сила правды, потому что единственное, чего я действительно хотел, это стоять там, подле короля, и подойти к нему в конечном счёте куда ближе, чем позволяет золотая цепь на груди посреди Круглой площади. Правда эта питала каждое произнесённое мною слово, и Оттон её слышал наверняка.

Он молчал долго, добрых полминуты, разглядывая моё лицо при свете трёх свечей, а потом хмыкнул — глаза у него снова заблестели. В этом блеске обнаружилось нечто новое, чего прежде между нами не возникало ни разу, потому что серый человек за столом словно бы впервые за всё утро увидел перед собой живого человека, а вовсе не предмет своего ремесла, подлежащий допросу и записи.

— Понимаю вас, — сказал он, голос его стал тише. — Прекрасно вас понимаю, мастер. Всякому из нас хочется, чтобы сделанное им получило свою меру почестей, и хочется этого куда сильнее, чем мы готовы признаться вслух даже наедине с собою. Человек может жить в бедности, может терпеть боль и обиду, но обиду за неназванное имя он несёт с собой до могилы.

Я кивнул, чувствуя, как разговор этот вытянул из меня больше сил, чем весь путь от Черного замка до Бухты.

Оттон вздохнул, опустил глаза к бумагам и какое-то время водил взглядом по строкам, вряд ли их читая. Потом заговорил, не поднимая головы.

— Скажите мне вот что. Готовы ли вы будете отвечать точно так же и слушать всё, что скажут в вашу сторону Лейв и Брок при очной встрече? Уверены ли вы, что они подтвердят каждое ваше слово? Поймите меня правильно, вопрос этот предельно щекотливый. Вы состояли в высокой должности у неприятеля, на острове, против которого нынешним летом стоял королевский флот, и такие вещи требуют стократных перестраховок, покуда в лояльности человека не останется ни малейшего сомнения.

Я улыбнулся, потому что вопрос меня позабавил. Забавным в нём было то, что даже будь моя легенда чистейшей правдой от первого слова до последнего, никакой уверенности в чужих устах взять неоткуда, и человек, тридцать лет просидевший за этим столом, знал это лучше меня.

— Нет, — сказал я. — В этом я не уверен.

Оттон поднял глаза.

— Как же не уверены?

Я продолжал улыбаться и смотрел на него так, что всякое пояснение делалось излишним, поскольку ответ он наверняка уже и сам знал.

— Ах, да. Понял, понял, — проговорил он, и по лицу его расплылась улыбка. Он взял листы, встряхнул ими в воздухе. — Вы желаете сказать, что уверенным быть нельзя решительно ни в чём. Так ведь?

И он рассмеялся.

Я улыбнулся шире и кивнул.

— Видите мы с вами уже узнали друг друга гораздо лучше, чем полчаса назад.

Оттон погрозил мне указательным пальцем, продолжая смеяться, в этом жесте читалось признание того, что его подловили. Я засмеялся вместе с ним, сдержанно, стараясь не давать этому веселью большего хода, чем оно заслуживало в стенах Серого Дома.