Призыватель шторма (ЛП) - Тули Ниша Дж. - Страница 65

Новости всё ещё идут, и теперь на экране появляется уже моё лицо.

— Поэт Грейвс, дочь Сциона Грейвса, как известно, связана с Солитьюдом…

Диктор продолжает, пересказывая почти всю мою историю. Мой переход в Арию. Обвинение. Побег, суд и последующее освобождение. Она говорит о том, что моё незаконное заключение всколыхнуло общественное мнение.

В ответ Щит обещает больше прозрачности, в том числе надлежащую процедуру и суд для каждого, кто попадёт в руки Гасителей. Звучит обнадёживающе, но я почти уверена, что это всё чушь собачья.

Я замечаю, что несколько человек начинают коситься на меня. Все видели, что я сделала. Неужели кто-то мог удивиться, что я помогла Руку сбежать? Разве что он Солитьюд. Его и раньше не хотели здесь видеть. Они знают его больше года, и он ни разу не дал им реального повода не доверять ему, но всё равно ненавидят.

А теперь они считают, что он заражён. Что он скрывается где-то, готовясь отомстить, или вот-вот потеряет рассудок и набросится на кого-нибудь.

Некоторые люди выступают в защиту Хранителей, но на Солитьюда это сочувствие по-прежнему не распространяется.

Голос из новостной трансляции разносится по залу.

— Капитан Патруля Бенджамин Смайт предполагает, что именно Солитьюд ответственен за многочисленные убийства, уже несколько месяцев терроризирующие Нью-Манхэттен.

Сердце начинает колотиться быстрее, желудок проваливается, когда все поворачиваются ко мне.

Домино отстраняется после наших объятий, и у меня что-то ломается внутри от выражения её лица. — Рук? — спрашивает она, качая головой. — Не может быть.

И тут я замечаю в толпе Тринити, а потом Нокса. При виде его кроваво-красной футболки меня мутит. Ну конечно: стоило появиться возможности вступить в Гасители — и он ею воспользовался. Всё ради того, чтобы и дальше наслаждаться своей мелочной жестокостью.

Эти люди, с которыми я выросла.

Которые когда-то знали меня лучше всех.

Теперь они смотрят на меня с яростью, отвращением и ужасом. Когда-то я по-своему любила их обоих. И они любили меня. Но теперь нас разделили их ненависть, недоверие и целая куча грёбаной лжи.

Мне никак не удаётся наполнить лёгкие воздухом, когда Нокс подходит ближе.

— Ты, — шипит он, указывая на экран. — Ты отвергла меня ради этого животного. Я с самого первого дня говорил вам, что от него будут одни проблемы! — Он обращается ко всему залу, повышая голос. — Вы запрещали мне его обзывать. Защищали его, а он всё это время был здесь только затем, чтобы нас убивать!

— Это ложь! — кричу я. — Они врут!

Нокс фыркает и качает головой. — Не могу поверить, какая же ты жалкая.

— Да заткнись ты нахрен, — говорит Домино, вставая передо мной. — Оставь её в покое. Единственный жалкий здесь — ты.

И только тогда я снова начинаю дышать.

Она меня не бросает?

Нокс может думать и говорить всё, что захочет. Он больше не способен меня ранить. Но без Домино я бы не справилась.

— Пойдём, — говорит она, разворачивая меня. Толпа расступается, пропуская нас, пока дорогу не преграждает Тринити.

— Ты знала? — спрашивает она, широко распахнув обвиняющие глаза.

Небеса, как же я, мать её, ненавижу.

Я ненавижу каждого в этом зале, кто сейчас стоит и осуждает нас с Руком. И ненавижу Тринити за то, что она разрушила мою способность доверять людям.

На одно короткое мгновение я усомнилась даже в Домино — и за это ненавижу уже себя.

Хотя она всегда была лучше всех, кто находится в этом зале.

— Не ту из нас обвинила, да? — с издёвкой бросаю я Тринити. — Хотя ты, видимо, предаёшь только тех, кто был рядом с тобой каждый грёбаный день твоей жизни.

Она отшатывается, будто я её ударила. Будто действительно считала, что между нами всё в порядке. Я вижу, как меняется её лицо, и мне не должно быть так приятно причинять ей боль. Я не хочу становиться таким человеком.

— Ты ведь не правда думала, что я смогу тебя простить?

Тринити моргает, и её глаза наполняются слезами. Она вскидывает подбородок. Мне хочется рассказать ей правду. Что я просто пыталась её использовать, но она оказалась настолько незначительной, что все усилия были напрасны. Хочется сказать, что я была там в ночь, когда мы освободили Эдварда. Что именно я вырубила её.

Но у меня даже нет сил тратить на неё энергию.

Она не имеет значения. Сейчас важно только найти Джорни и Рука.

Может быть, однажды мне выпадет шанс рассказать ей всё.

Может быть, я тоже разобью ей сердце. Но сейчас просто прохожу мимо.

Домино берёт меня за руку, и мы идём по пустым коридорам. — Пойдём ко мне, — говорит она. — Хорошо? Я не хочу оставаться одна и не думаю, что тебе сейчас тоже стоит.

Мы заходим в комнату, которую она делит с Джорни, смотрим на её угол, а потом друг на друга. Домино резко втягивает воздух, поднимает подбородок, подводит меня к кровати и мягко давит на плечи. — Она бы хотела, чтобы мы держались вместе.

Я не могу заставить себя ничего ответить. Я будто онемела. Внутри всё полностью сломано.

— Я принесу твои вещи, — говорит Домино и исчезает прежде, чем я успеваю возразить.

Я ложусь, подтягиваю ноги и подкладываю ладони под голову. Прошлой ночью в камере я почти не спала, и веки быстро тяжелеют. Проходит, наверное, всего несколько минут, прежде чем я чувствую лёгкое прикосновение к щеке.

Я открываю глаза и вижу, как Домино укладывает Тедди мне в руки.

— Спасибо, — говорю я, прижимая игрушку к груди. — Не знаю, что бы я без тебя делала.

Она мягко улыбается, опускается на пол и прислоняется головой к кровати.

— Я когда-нибудь рассказывала тебе о своей сестре-близняшке? — спрашивает она.

Я моргаю, не ожидая такого вопроса. — У тебя есть близняшка?

Она улыбается, но улыбка получается печальной, уголки губ опускаются. — Селеста. У неё был учитель истории, который её недолюбливал. В основном потому, что она никогда не принимала на веру всё, что ей говорили. Ей всегда хотелось знать, почему всё должно быть именно так. Она не понимала, почему одни из нас — винтики, а другие — Общество. Иногда её вопросы ставили людей в неудобное положение, хотя она всего лишь говорила правду. В этом она немного напоминала Джорни.

— В общем, она была уверена, что учитель к ней придирается и что, как бы хорошо она ни отвечала, он всё равно поставит оценку ниже заслуженной. Поэтому она уговорила меня поменяться с ней местами на важном экзамене. Я считала идею ужасной, но Селеста умела убеждать меня делать всё, что ей хотелось.

Она тихо смеётся, и я невольно улыбаюсь.

— И я согласилась. Написала экзамен и точно знала, что ответила правильно на всё, но учитель поставил мне едва проходной балл. Селеста рассказала всем, что мы сделали, и сначала нам здорово влетело за обман — и это, наверное, было справедливо. Но ведь неправ был именно учитель! Селеста просто защищалась.

— Согласна, — говорю я.

— В итоге учителя наказали за фаворитизм, и мы доказали свою правоту. Только Селеста всё равно не перестала задавать неудобные вопросы. И это очень многим не нравилось.

Она замолкает, и я не могу не заметить, что о Селесте она всё время говорит в прошедшем времени.

— А где она сейчас? — осторожно спрашиваю я.

Домино моргает и вытирает уголок глаза. — Несколько лет назад её убили во время нападения Солитьюдов, — шепчет она. — Она возвращалась от подруги, было уже поздно, и… — Голос обрывается.

— Небеса… — шепчу я. — Мне так жаль.

— Я скучаю по ней каждый день.

— Конечно, — говорю я и тянусь вниз, чтобы сжать её руку. Через секунду добавляю: — Рук никого не убивал.

— Я знаю, — отвечает она. — Я рассказала эту историю не поэтому. Я хотела сказать, что люди судят других, совершенно их не понимая. Достаточно одного взгляда — и они уже составляют полностью ошибочное мнение. Моя сестра умела отталкивать людей при первой встрече, и они тут же решали, что она не стоит того, чтобы узнать её получше. Но они ошибались. Если бы остановились хоть на минуту, увидели бы, какое у неё было чистое сердце. И Рука все тоже осудили несправедливо.