Призыватель шторма (ЛП) - Тули Ниша Дж. - Страница 61

— А про меня?

— Твоя няня. — Я открываю рот, но он поднимает глаза. — Не специально. Просто она плохо умела хранить секреты, а я уже подозревал неладное. Я знал, что у неё есть дочь, которую она от нас скрывала, и примерно догадывался почему. Когда я прижал её вопросами, она проговорилась о том, что видела, как ты кое-что сделала. Она отвела внимание от собственного ребёнка на тебя — и это сработало. Потому что тогда настала моя очередь бояться.

Он вздыхает и снова смотрит на воду.

— Я знал, в чём мой долг. Знал, что должен немедленно сообщить о тебе в Темпестаде, но… не смог. Несколько недель жил с этим знанием, и каждый раз, решив, что сегодня тот день, когда я отдам свою единственную дочь Гасителям, так и не мог заставить себя это сделать.

— Я понимаю, что отцом был далеко не лучшим, но тогда осознал: я действительно сделаю всё, лишь бы они до тебя не добрались. И сделал всё возможное, чтобы сохранить твой секрет.

— Ты приказал убить мою няню, — шепчу я. Он кивает.

— Она была незакрытым хвостом.

Он говорит об этом настолько буднично, что я не могу разобраться в собственных чувствах. Он хотел защитить меня — но ценой, которую я никогда и ни за что не попросила бы заплатить.

— Я бы никогда не попросила тебя делать это ради меня, — говорю я. Он смотрит на меня.

— Знаю. Поэтому я и не собирался, чтобы ты когда-нибудь узнала. Ты всегда была… не такой, как я.

Я понимаю, что он имеет в виду. Я слышала подобное почти каждый день своей жизни. — Мягкая. Слабая. Я знаю.

Его челюсть напрягается, взгляд дрогнул. — Нет. Ты не такая. Думаю, я просто… никогда тебя не понимал, Поэт. Когда в прошлом году ты пошла против меня, я понял, что всё это время совершенно неправильно тебя оценивал. Ты не слабая. У тебя просто другой вид силы. К сожалению для меня, понял я это слишком поздно.

Я теряю дар речи.

— Это почти прозвучало как комплимент, — наконец говорю я. Он сухо усмехается, затем снова оценивающе смотрит на меня.

— Это признание, что я ошибался насчёт тебя, — отвечает он и отводит взгляд.

— Слишком поздно для чего? — спрашиваю я. — Не успел придумать, как мной манипулировать?

Он открывает рот, закрывает его и вздыхает. — Полагаю, да.

Почему этот человек до сих пор умудряется меня удивлять?

— Из-за тебя Грета осталась без матери. Она чуть не умерла.

Он разводит руками. — Не знаю, что ты хочешь от меня услышать. Я не жалею о сделанном. Это много лет сохраняло тебе жизнь — пока девчонка Робинс не пришла и всё не испортила.

— Моя няня никому бы не сказала. Она любила меня.

— Ей платили за то, чтобы она тебя любила, Поэт. Ты правда думаешь, что, если бы пришлось выбирать, она поставила бы тебя выше собственной дочери?

Я с трудом сглатываю ком, пропитанный горечью сожаления. — Наверное, нет.

Мы оба ненадолго замолкаем, потом я спрашиваю: — А генерал Сол? Почему ты рассказал ей обо мне?

— Потому что начал подозревать, что с тобой происходит что-то ещё. Я замечал, как ты нервничаешь перед штормами. Знал, что ты покидаешь город. С Рейном такого никогда не было. Мне казалось, только ей можно доверять.

— Сначала она ни в чём не признавалась, только велела наблюдать за тобой. Позже сама начала приходить ко мне с вопросами. В конце концов я понял, что она что-то скрывает и, возможно, ты тоже. Тогда она призналась, кто она и кто ты, и сказала, что однажды ей может понадобиться твоя помощь. Она не вечна, а без Призывателя шторма, который будет защищать и питать город энергией, Нью-Манхэттен начнёт рушиться. Я всегда знал, что она важна, но только тогда понял насколько.

Он качает головой и замолкает.

— Мама знает? — спрашиваю я. — Хоть что-нибудь из этого?

Его челюсть напрягается. — Она о многом догадывается, но ради твоей и её безопасности я запретил задавать вопросы. Чем меньше она знает, тем лучше. Иначе станет слишком уязвимой.

— Перед кем?

— Перед канцлерами. Если бы они узнали, кто ты, тебя бы убили. И меня тоже. Если твоя мать останется в неведении, это, возможно, защитит её. Хотя, если честно, я даже в этом не уверен.

— Они нам лгут, — шепчу я. Он поворачивается ко мне, взгляд острый, как нож, поблёскивающий в мутном полумраке.

— Никогда больше такого не произноси.

— Почему? Они солгали про Тьера-Фрайс и Завесу. Солгали, что мы единственные, кто остался. Солгали про… — Я обрываю себя, прежде чем сказать о лекарстве. Не знаю, можно ли доверять ему это. Поделилась ли Сол всеми своими секретами?

— Они лгут о Хранителях, — говорю вместо этого. — Хватают людей наугад. Большинство из них не заражены и никому не причинили вреда.

Отец кивает. — Ты права.

По его тону ясно: он недоговаривает.

Я прищуриваюсь. — Ты что-то знаешь об убийствах?

Он резко переводит на меня взгляд, выдерживает паузу, потом качает головой. — Нет. Конечно нет. — И отворачивается. Я уверена, что он врёт. — Обвиняя кого им вздумается, они добились того, что каждый либо оглядывается через плечо, либо тычет пальцем в соседа.

В его голосе столько усталости, что я поражена.

Кто этот человек, которого, как мне казалось, я знала насквозь?

— Почему ты мне это говоришь?

— Потому что ты всю жизнь прожила в страхе. Была вынуждена хранить тайну из-за того, на что никак не могла повлиять. Наверное, я так и не понимал, что это значит, пока мишенью не стали мои собственные дети.

— То есть тебе стало не всё равно только тогда, когда это коснулось тебя?

— Да.

Я шумно выдыхаю и качаю головой.

— Вот что я имел в виду, говоря, что ты не такая, как я, Поэт. Ты бы переживала и без этого, верно? Поэтому отказалась убить того мужчину во время посвящения. Я придумал то испытание, чтобы загнать тебя в угол. Мне отчаянно нужно было увидеть, станешь ли ты сопротивляться.

— Я подозревала, что дело было в этом, — шепчу я, чувствуя, как глаза обжигают слёзы. — Все те люди погибли, чтобы ты что-то доказал мне? Или самому себе?

Он смотрит жёстко. — Ты всегда знала, кто я. Я обязан держать этот город в безопасности, а для этого приходится принимать тяжёлые решения. Я не мучаюсь сожалениями.

Я смотрю на отца. Конечно, я всегда знала.

Никто не знает этого лучше меня.

Человек, который меня растил, всегда был именно таким, какой он есть.

— Я хочу видеться с мамой. Хочу, чтобы она была в моей жизни.

Остальное можно не произносить. Мы оба знаем, что будущего у нас с ним нет. В лучшем случае мы придём к неохотному взаимному терпению. Но маму я ему отдать не позволю.

— Не отнимай её у меня. Пожалуйста.

— Я потеряю всё, ради чего работал, — говорит он, уходя от моего вопроса.

— Из-за меня.

— Хочешь, чтобы я сказал обратное? Твой переход в другой Дом. Отказ выйти за Нокса. Всё это посеяло сомнения в том, способен ли я вообще удерживать город под контролем. Если я не смог справиться даже с одной девочкой-подростком…

— Я не девочка, — перебиваю я. — Уже нет.

— Я и это понимаю. И понимаю, что ты принимала свои решения потому, что я отказывался тебя слушать. Ты считаешь, что я не способен признавать ошибки, но это не так.

— Это было не моей виной. И обвинять меня было несправедливо.

Он кивает. — Ты права. Но я хотел только одного — защитить этот город.

Я смотрю на него и вдруг понимаю: всё это время наши цели были одновременно так похожи и так непохожи. Мне это не нравится. Я не хочу его понимать. Не хочу искать с ним общую почву. Возможно, мы оба желаем безопасности Нью-Манхэттену и любимым людям, но никогда не согласимся в том, как этой безопасности добиться.

— Так что насчёт мамы?

Он выдыхает. — Позвони матери… — Голос у него вдруг ломается, прежде чем он продолжает: — Не знаю, что ждёт меня дальше, но если со мной что-нибудь случится, ты должна будешь о ней позаботиться. Одна она не справится.

Он изучает меня, а я — его.

Что-то заставляет его нервничать.