Призыватель шторма (ЛП) - Тули Ниша Дж. - Страница 30

— Мам, — выдыхаю я, спотыкаясь по дороге от кровати к железным прутьям, за которые она держится обеими руками. Мама тянется ко мне, и я падаю в её объятия, хотя между нами остаётся холодная металлическая решётка. Я рыдаю у неё на плече, пока она сама вся дрожит. — Я думала, больше никогда тебя не увижу.

— Мы так волновались, — одновременно говорит она. — Мы не знали, куда ты пропала.

— Прости. Мне пришлось бежать. Я так испугалась.

Мы обе говорим наперебой, и слова сливаются друг с другом.

Она притягивает меня ближе. Шишка на голове пульсирует, и я морщусь, касаясь её пальцами.

Точная копия той, которой меня наградила Каллиопа. Есть в этом какая-то поэтическая симметрия.

Когда я уходила, меня вырубили, потому что боялись, что я увижу слишком много.

Потом я вернулась — и меня снова вырубили. Только теперь я вижу всё.

— Твоя голова! — восклицает мама, широко распахнув глаза. — Ты в порядке?

Лишь через секунду я различаю звук ещё одной пары приближающихся шагов. Я узнаю их. Этот ритм. Эту походку. То, как он пожирает расстояние своими длинными шагами. Мама смотрит вдоль коридора, и мы ждём, пока он подойдёт.

— Папа, — шепчу я.

Я открываю рот, потом закрываю, не зная, что сказать.

Мы смотрим друг на друга, и я вдруг понимаю: впервые за столько лет я его не боюсь. Не так, как раньше — с потными ладонями и сбившимся дыханием. Мне страшно не потому, что я боюсь того, что он может сделать, а потому, что знаю: он что-то скрывает.

— Поэт, — коротко говорит он. — Мы рады, что ты жива.

Не самое тёплое приветствие, но для грозного Грейди Грейвса вполне в его духе.

— Что теперь будет? — спрашиваю я.

— Тебя ждёт суд, — отвечает он. — Будут присутствовать члены Щита и твоя обвинительница. От тебя потребуют доказать свою невиновность.

— И как мне это сделать?

— Для начала у тебя возьмут анализ крови, — говорит он.

И смотрит на меня так пристально, что у меня всё внутри сжимается.

Генерал Сол подтвердила, что он знает, кто я. Значит, он участвует в той лжи, которую нам предстоит разыграть. В голове роятся вопросы. Зачем он это делает? Чего хочет добиться?

— Ясно, — говорю я. — Анализ крови.

Один раз я его уже прошла. Получится ли снова?

Отец не отводит взгляда. Смотрит на меня так, будто силой мысли пытается заставить понять.

И тогда… едва заметно кивает.

Так слабо, что я бы пропустила этот жест, если бы не ждала его.

Я смотрю на отца и вдруг задаюсь вопросом: понимала ли я вообще когда-нибудь, кто он такой на самом деле.

Он совершает государственную измену. Они могут потерять всё.

— Всё будет хорошо, милая, — торопливо говорит мама, и я снова думаю, не посвящена ли и она в этот план. — Никсия выступит в твою защиту, как и твои инструкторы. Мы все знаем, что ты не заражена. Мне никогда не нравилась эта девчонка. Она всегда тебе завидовала, Поэт.

Тринити.

Моя бывшая лучшая подруга и человек, перед которым теперь придётся снова изображать дружелюбие.

Насколько родители вообще посвящены в общий план? Очевидно, они разговаривали с генералом, но что именно она им рассказала?

— Когда? — спрашиваю я. — Сколько мне ещё здесь сидеть?

— Не знаю, — отвечает отец. — До суда ты останешься под замком. Я пытался тебя вытащить, но…

Он замолкает. Даже его влияния в этом случае оказалось недостаточно.

— Я смогу снова вас увидеть?

Он качает головой. — Мне и так пришлось дёрнуть за тысячу ниточек, чтобы добиться этой встречи. Увидимся на суде.

— А Рук? — спрашиваю я. — С ним всё хорошо? Его забрал Патруль?

Родители переглядываются.

— Этот Одиночка? — спрашивает мама, и краска сходит с её лица. — Поэт, он тебя похитил.

— С ним разберутся, — говорит отец.

— Только попробуй ему угрожать. Он спас меня. Защитил. Если бы он не вывел меня из города той ночью, я бы уже была мертва.

Слова пылают яростью — меня бесит, что его забрали у меня, и ещё сильнее бесит, что я хотя бы секунду верила в то, что о нём говорили, хотя это было неправдой.

Родители невольно отшатываются от силы моего голоса.

— Убедись, что с ним всё хорошо, — говорю я отцу. — Что он в безопасности. Клянусь: если с ним что-нибудь случится из-за вас, я больше никогда не заговорю ни с одним из вас.

Я сжимаю прутья так сильно, что начинают болеть пальцы. И я не шучу. Возможно, я вообще не переживу суд, но если мне когда-нибудь позволят вернуться к прежней жизни, это обещание я сдержу.

Отец замирает и внимательно изучает моё лицо.

Наверное, понимает, что я серьёзно, потому что коротко кивает. — Хорошо. Я позабочусь, чтобы мальчик был… под защитой.

— Хорошо. Я знаю, ты не понимаешь, и знаю, тебе тяжело из-за тёти Сорен, но он был со мной только добр. Он дал мне больше, чем я когда-либо заслуживала. Всё, что нам рассказывали о Тьера-Фр…

— Поэт, — резко обрывает отец, заставляя меня вздрогнуть. Его взгляд метается к ровно горящему красному огоньку в потолке, напоминая: нас слушают. И я не могу сказать ничего больше о том, что видела за пределами Нью-Манхэттена.

Я понимаю: значит, и об этом мне, скорее всего, придётся лгать.

— Я сделаю всё, что смогу. Хорошо? — говорит он.

Как же мне хочется хоть минуту поговорить с ним без чужих ушей. Хоть что-нибудь понять. Я проглатываю слова. Они горькие, пропитанные растерянностью и полуправдой.

— Спасибо, — говорю я.

Он смотрит на время на запястье. — Нам пора, Сария.

Мама кивает и снова тянется ко мне, заключая в ещё одно долгое объятие. Я прижимаю её к себе, а она целует меня в лоб и отстраняется.

— Скоро увидимся, — говорит она, и по её щекам текут слёзы. — Береги себя.

Потом разворачивается и уходит, будто больше ни секунды не может на меня смотреть. Быстрое эхо её шагов бьёт в грудь очередью выстрелов.

Отец задерживается. Засовывает руки в карманы серых брюк, и мы долго смотрим друг на друга. Нам есть что сказать. Я сама не до конца понимаю что и почему, но что-то изменилось. Мы больше не просто отец и дочь. Теперь между нами что-то другое.

Соучастники?

— Папа, — шепчу я.

Мне снова восемь.

До того, как я узнала, насколько глубока его ярость.

До того, как поняла, на что он действительно способен.

Я снова та маленькая девочка, которая верила в силу отцовской любви.

Но он больше ничего не говорит. Даже не даёт понять, что услышал.

После ещё одного долгого взгляда отец разворачивается и уходит.

Хуже всего знать, что правды я, возможно, так никогда и не узнаю.

Перевод выполнен каналом https://t.me/mousebookagency

Глава 21

Суд назначают через три дня.

Утром мне приносят полный поднос еды и чистую одежду. Кормили меня сносно, но душ бы точно не помешал. Я натягиваю чёрную рубашку и брюки, а ноги засовываю в те же ботинки, в которых сюда попала.

И всё же я благодарна даже за это. Понимаю: такие привилегии мне достались благодаря отцу и, возможно, нескольким тайным ниточкам, за которые дёрнула генерал Сол.

Потом пытаюсь пригладить волосы, прочёсываю их пальцами и заплетаю, чтобы хоть как-то усмирить пушащиеся пряди. Разглядываю концы — яркие аметистовые полосы и более глубокий фиолетовый, такой тёмный, что почти кажется чёрным.

Знак того, что отец знал мою тайну.

Генерал Сол превратила всё это в нелепую моду, чтобы защитить себя и таких, как я. Я даже не представляла, что она спасала мне жизнь ещё до того, как я сама поняла, кто я. В этот момент моё уважение к ней и ко всему, что она пыталась защитить, только растёт. Я всегда видела в ней далёкого, несгибаемого лидера, но понятия не имела, какой груз она несёт.

Я вспоминаю, как впервые увидела Рука и яркую вспышку тёмно-фиолетовых волос. Какая-то инстинктивная часть меня сразу поняла: мы одинаковые. Возможно, поэтому нас так тянуло друг к другу, даже когда всё вокруг требовало держаться подальше.