Призыватель шторма (ЛП) - Тули Ниша Дж. - Страница 17

Двигатель глохнет, и нас обволакивает тишина. Но полной тишины здесь нет. Если прислушаться, слышно, как ветер перебирает листья, как тихо щебечут птицы и стрекочут насекомые. Шумит вода. Лес дышит сотнями крошечных, почти незаметных звуков — тех самых, о которых я только читала или слышала через экран.

Рук оглядывается. — Ну как?

— Потрясающе. — Он широко улыбается.

— Идём. Покажу один из наших садов.

Мы слезаем с квадроцикла, и он ведёт меня по узкой тропинке между деревьями. Вскоре лес расступается, открывая огромную поляну, где тянутся сотни рядов растений.

— Это один из наших овощных участков. — Он широко обводит его рукой, и в голосе слышна гордость. — Летом отсюда поступает большая часть еды для Облачного Шпиля. — Он указывает вдаль, где виднеется ряд теплиц. — А они кормят нас, когда становится холоднее. Сейчас зимой уже не бывает таких морозов, как до Эпохи Потепления, но кое-какие культуры всё равно не выживают. Иногда ресурсов не хватает, но мы следим, чтобы никто не голодал.

Я смотрю на всё это с изумлением. В Нью-Манхэттене у меня почти не было причин бывать в теплицах. Я просто верила, что еда будет всегда. И только сейчас понимаю, насколько многое считала само собой разумеющимся.

В нескольких рядах работают люди: ухаживают за растениями в длинных фартуках с огромными карманами и широкополых шляпах. Кто-то замечает нас. Рук машет рукой, ему отвечают тем же и возвращаются к работе.

Он ведёт меня вдоль ряда высоких зелёных стеблей. — Кукуруза. — Кажется, я и сама это знала, но уверенно назвать не смогла бы. Потом идут салат и свёкла. Клубника, черника. Яблони и даже виноградные лозы. Рук показывает и называет всё подряд, избавляя меня от необходимости спрашивать.

Мы останавливаемся у грядки моркови, густо покрытой ажурной зеленью, слегка колышущейся на ветру. Рук наклоняется, выдёргивает корнеплод, стирает землю и протягивает мне. — Попробуй.

Я недоверчиво смотрю на морковь. — Прямо так?

Он смеётся. — Обещаю, ничего не случится.

Я никогда не ела ничего прямо из земли, но Рук выдёргивает ещё одну морковь и откусывает. Теперь мне становится неловко, и я повторяю за ним. Морковь хрустит на зубах и взрывается во рту сладостью. Я ела морковь сотни раз, но эта настолько насыщенная вкусом, что от неё почти сводит зубы.

— Почему она другая? Что вы с ней сделали?

Рук улыбается, и мы снова идём. — Ничего. Просто такой должна быть еда, выращенная под открытым небом.

Я не знаю, что на это ответить. Через несколько шагов он оглядывается. — Ты в порядке?

— Мне никогда не приходило в голову, что одна и та же еда может иметь другой вкус.

Он смотрит с сочувствием. — Невозможно знать то, чего ты не знаешь.

Наверное, он прав, но всё равно кажется, что он слишком снисходителен ко мне.

Мы пересекаем сад и снова выходим в лес. Солнце садится, над головой собираются облака. Зуда нет, так что, возможно, шторм сегодня всё-таки обойдёт нас стороной.

— Я хочу показать тебе ещё кое-что, — говорит Рук. Мы идём ещё минут десять, пока лес снова не расступается и мы не выходим к обрыву над долиной. Она тянется на многие мили — пышная, зелёная, словно покрытая изумрудной листвой. В ушах шумит кровь, когда солнце опускается между далёкими горами и заливает всю долину золотым светом.

Меня подавляет сам масштаб всего вокруг.

Наверное, это звучит странно, но я выросла среди небоскрёбов Нью-Манхэттена, которые давили со всех сторон, и впервые в жизни стою под огромным непрерывным небом, где вокруг ничего не мешает взгляду. Это оглушает. Давит. Мне трудно дышать. Кажется, я могу провалиться сквозь землю и навсегда исчезнуть в этой безграничности.

— Я хотел, чтобы ты это увидела, — говорит Рук. — Когда я был в Эмери и думал о доме, представлял именно это. Не стану отрицать, в городе есть своя эффектная красота. Но он закрытый. Искусственный. Созданный так, чтобы вы были довольны и смотрели куда угодно, только не наружу.

Он говорит осторожно, словно боится задеть меня. И именно тогда я понимаю, насколько он прав. Я киваю и подхожу к краю обрыва, останавливаясь в одном шаге. Смотрю вниз — мир будто уменьшается под ногами. Потом поднимаю взгляд, и он снова разрастается, растягиваясь на бесконечные мили, которые я едва способна осмыслить.

— Теперь понимаю, почему ты скучал по этому, — шепчу я. — Возможно, это самое красивое, что я когда-либо видела.

Рук становится рядом. Не касается меня, но я чувствую тепло его тела и будто уплотнившийся между нами воздух. Смотрю на его профиль: как закат подчёркивает линию прямого носа и полных губ. Вспоминаю все наши поцелуи и думаю, как сильно хочу повторить их.

Долгое время никто из нас не говорит. Мы просто наслаждаемся уютной тишиной — шумом ветра, далёким уханьем совы и другими звуками живого мира, которых я никогда не слышала вживую, но какая-то древняя часть моего человеческого ДНК будто узнаёт их.

Я глубоко вдыхаю. Ушибленные рёбра отзываются болью, но кажется, будто сам этот воздух меня лечит.

По щеке скатывается слеза, и я не могу объяснить почему. Меня переполняет. Меня захлёстывает. Я будто разломана и разобрана по кусочкам, потому что все незыблемые истины, в которые я верила, разбились одна за другой.

Рук подходит ближе, и я не отстраняюсь, наоборот — слегка к нему склоняюсь. Он медленно поднимает руку и убирает волосы за плечо. Во мне всё ещё идёт борьба. Его ложь всё ещё болит, но я не хочу злиться. Сейчас мне нужен только этот момент и эта тихая близость.

На ночном небе появляются звёзды — такие яркие и многочисленные, что я остаюсь в полном изумлении. Кажется, достаточно протянуть руку, зачерпнуть горсть и спрятать в карман.

Я вспоминаю татуировки на руках Рука. Теперь наконец понимаю их.

Вспоминаю, как они с самого начала будили во мне чувство, которому я не могла подобрать названия.

Свобода, напоминаю себе.

Они заставляли думать о свободе. И сейчас меня внезапно накрывает ощущение собственной ничтожной малости — насколько крошечной была моя жизнь, если весь мой мир умещался на одной полоске суши.

Когда Тринити перед всем Нью-Манхэттеном обвинила меня в том, что я Хранитель, я решила, что это конец.

Но здесь, снаружи, я начинаю думать: возможно, всё только началось.

Глава 12

На следующий день после обеда мы с Руком остаёмся у него в комнате и ждём наказания за смерть Шепчущего. Он упорно уклоняется от подробностей, но одет почти как вчера: мягкие серые кожаные штаны и безрукавка с ремнями и пряжками. Рук снимает кольца и аккуратно кладёт на тумбочку. Почему-то именно это заставляет меня нервничать.

В дверь стучат, и она тут же распахивается, не дожидаясь приглашения. На пороге парень и девушка лет шестнадцати-восемнадцати. Волнистые чёрные волосы, высокие скулы, прямые носы — я мгновенно понимаю, кто они. Знакомство с родителями Рука само по себе было испытанием, но подозреваю, его брат и сестра точно не будут сдерживаться.

— Все готовы? — спрашивает девушка, уверенно входя в комнату. Увидев меня, она резко останавливается на полушаге, рот открывается — почти как у мультяшного персонажа.

— Поэт, это моя младшая сестра Нэйви, — говорит Рук. — Нэйви, моя подруга Поэт.

Нэйви переводит взгляд с него на меня, складывает руки на груди и выставляет бедро. Одетая почти как Рук, с подведёнными чёрным тёмными глазами и волосами до подбородка, она спрашивает: — Так это та бездомная, которую ты притащил домой?

По тону невозможно понять, оскорбление ли это, но тут она расплывается в улыбке, подскакивает ко мне и обнимает. — Привет! Давай дружить.

— Нэйви, дай ей хоть немного пространства, — говорит Рук. Она отступает и поднимает ладони, сдаваясь.

— Я просто пытаюсь быть милой!

Рук проводит ладонью по лицу. — Знаю. — В голосе лёгкое раздражение, но куда сильнее слышится любовь.

Нэйви улыбается, плюхается на край кровати и закидывает ногу на ногу. — Расскажи мне всё про город. Я всегда хотела туда попасть. Какой Эмери? Как Рук ладил с другими учениками? Наверняка только и делал, что всех сверлил взглядом.