Призыватель шторма (ЛП) - Тули Ниша Дж. - Страница 10

— Он собирался меня убить. У тебя не было выбора.

— Это неважно. Я заслуживаю наказания.

— Что они с тобой сделают? — спрашиваю я, вдруг до ужаса испугавшись, что останусь здесь совершенно одна.

Он так долго молчит, что сердце начинает бешено биться, а усталость исчезает без следа.

— Что бы со мной ни сделали, Поэт…

Он замолкает. Глубоко вдыхает.

— Рук, что…

Он качает головой.

— Не будем сейчас. Со мной всё будет хорошо. Тебе нужно поспать. Завтра и без того будет тяжёлым.

Глава 6

На следующее утро солнце нагревает палатку, свет бьёт в брезент. Наверное, это было бы приятно, если бы я хоть немного поспала. Ночью когда-то дали отбой тревоги, мы вернулись в свои кровати, и я до рассвета смотрела в потолок палатки.

Издали доносится негромкий гул разговоров, успокаивая какую-то одинокую часть меня.

Здесь есть община. Место, где люди кому-то принадлежат.

Я вспоминаю вчерашний шёпот Рука в коридоре. Завеса ведёт войну со Щитом и Нью-Манхэттеном. Что именно он имел в виду? Поэтому здесь все так меня ненавидят? Он назвал себя Призывателем шторма — назвал Призывателями нас обоих. Он знает, кто мы, и это тоже от меня скрыл.

Шорох заставляет меня перевернуться. Рук сидит на краю матраса, ноги на полу, ладони сцеплены, локти упираются в колени, а взгляд прикован ко мне. На нём джинсы и свежая рубашка с длинными рукавами, очень удачно обтягивающая грудь и плечи.

— Ты что, смотрел, как я сплю? — шучу я.

Он усмехается.

— Нет. Конечно нет.

— Тогда что ты делаешь?

— Жду, когда ты проснёшься.

— Одновременно наблюдая, как я сплю.

— Тут не на что больше смотреть, — отвечает он, разводя руками.

— Странный ты. — Он смеётся, и этот яркий, искрящийся звук заставляет сердце стать слишком большим для груди. Потом я вспоминаю, что вообще-то должна на него злиться. Отворачиваюсь, раздражаясь на себя: рядом с ним слишком легко быть счастливой. Я не знаю, как избавиться от этого чувства. Может, и не хочу.

Я скучаю по нему. С момента побега из Нью-Манхэттена он всё время рядом, а я всё равно скучаю. Скучаю по ощущению, что знаю, кто он. Или хотя бы по иллюзии этого знания. Я понимала, что он рассказал не всё. Даже в самые тихие моменты в Эмери знала: есть вещи, которыми он пока не может поделиться. Но мне всё равно казалось, что я понимаю его самого.

Я напоминаю себе, что в академию он пришёл чужаком. Человеком, которого нас с детства учили ненавидеть и бояться. Конечно, он не мог просто взять и открыться мне. Его доверие нужно было заслужить, и, может, моя вина в том, что я так и не стала его достойна.

Может, именно это и мучает меня сильнее всего.

Я должна была догадаться, что он гораздо больше того, кем притворялся. Как он сражается. Как держится. Его отец — глава этого странного нового мира. Его мать — воин.

Все спутанные мысли стоят комом у самого языка. Хочется вывалить их, бросить к его ногам. Накричаться друг на друга и наконец исправить то, что сейчас гниёт между нами.

— Обед! — весело объявляет кто-то, и полог палатки открывается, сбивая меня с мысли.

Входит Коул с подносами и ставит их на стол у стены.

— Вы наверняка голодные.

— Спасибо, — говорит Рук, вставая. — Умираю с голоду.

— Отлично, отлично. Сегодня любимое блюдо лагеря: жареная курица и знаменитая картошка Эдны. — Коул целует кончики пальцев с выразительным «муа», и я невольно улыбаюсь. — Ладно, оставляю вас. И предупреждаю: после обеда едете в Облачный Шпиль. Перси уже в пути.

С этим загадочным заявлением он выходит.

— Что он имел в виду? — спрашиваю я. — Что такое Облачный Шпиль?

Рук подходит к столу, хватает картофелину и отправляет в рот. Несколько секунд жуёт, прежде чем ответить:

— Штаб-квартира Завесы. Там живёт моя семья.

Я сразу выпрямляюсь.

— Твоя семья? То есть отец — верховный командир и мать — командир?

Он кивает и протягивает мне вторую тарелку.

— Ешь.

Я смотрю на еду — горячую, сытную, пахнущую потрясающе. И снова вынуждена сталкивать реальность со всем, чему меня учили. Это обычная еда, и её, похоже, хватает всем. Никто здесь не выглядит голодающим. Может, изобилия нет — но важно ли это, если каждому хватает?

— Откуда всё это берётся? — шепчу я тонким, почти бумажным голосом.

— С ферм по всей Тьера-Фрайс, — отвечает Рук. — На это ушло много времени, но сейчас мы почти достигли устойчивого самообеспечения продовольствием. Ещё мы торгуем с Неогородами.

Я помню это слово со вчерашнего вечера.

— Что такое Неогород?

— Нью-Манхэттен — не единственный город, сохранившийся на континенте. Другие места тоже отстроились. Разница лишь в том, что они не отгородились от всех остальных.

Он замолкает, давая мне время переварить услышанное. Нужно перестать каждый раз поражаться новой информации. И помнить: почти всё, чему меня учили, оказалось неправдой.

Неогорода. Конечно, мы никогда не были единственными выжившими.

— А кто такие Родичи? — спрашиваю я, вспоминая ещё одно новое слово.

— Люди, которые отказались от городской жизни и ушли в дикие земли. В основном живут тем, что даёт природа.

Долгая пауза.

— И это всё, что ты мне расскажешь?

Рук качает головой и проводит ладонью по лицу.

— Я хочу рассказать тебе всё. Просто не понимаю, с чего начать.

— Например: почему нас везут к твоей семье? Ты с самого начала туда и направлялся?

Его плечи опускаются. Он берёт тарелку и садится на кровать напротив. Мы так близко, что приходится раздвинуть колени, чтобы не сталкиваться. Я слишком остро чувствую его ноги вокруг своих и тепло кожи, просачивающееся сквозь ткань брюк, прилипшую к бёдрам.

— Помимо защиты Завесы и заботы о её безопасности и развитии, отец яростно защищает жизни Шепчущих. Как я уже говорил, им нельзя причинять вред, кроме самых крайних обстоятельств. Вчера я нарушил это правило.

— И поэтому теперь тебе надо предстать перед ним?

— Да. И ты права: я всегда собирался вернуться к отцу, — говорит он. — Но потом нас нашла Кал, а Фишер решил немного меня помучить и подержать нас в заложниках. Территория вокруг Нью-Манхэттена разделена на несколько станций Завесы. У каждой есть командир базы, отвечающий за всех, кто проходит через его земли. Особенно за тех, кто покидает город.

— Например?

— Мусорщики, — отвечает Рук. — Редкие граждане, которые решают уйти. Как ты уже поняла, доверия между нами почти нет. Мы отслеживаем всех, кто покидает Нью-Манхэттен. Мусорщиков обычно направляют в один из заброшенных городов поблизости, где они могут искать вещи и товары, чтобы вернуть их обратно. Мы стараемся сделать так, чтобы о нас они узнали как можно меньше, а насколько нам известно, Щит запрещает им рассказывать о том, что они увидели снаружи. Всех остальных выводят за пределы Завесы в другие части континента — там они могут попытаться начать новую жизнь.

— Люди правда так делают? Просто уходят? — хмурюсь я.

— Иногда. А это лагерь Фишера, и я пользовался его тоннелями, поэтому он имел право ненадолго меня задержать. Правда, соглашения Тьера-Фрайс требуют обращаться с нами более-менее по-человечески. Но потом я убил Шепчущего на его территории, так что теперь он обязан передать меня дальше.

— Откуда он узнал? — спрашиваю я, думая, не видел ли нас кто-нибудь.

— Я сам рассказал ему, пока ты спала.

Разумеется. Я даже не удивлена. Рук лгал мне снова и снова, но собственному кодексу всегда следовал. Тайны и принципиальность уживаются в нём в равных долях.

Несколько минут мы молча едим.

— Для чего вы используете тоннели? — наконец спрашиваю я.

— Обычно через них добывают еду и припасы для станционных лагерей.

— То есть воруют их в городе?

Он мрачно улыбается.

— Да.

— Почему вы не хотите, чтобы мы знали о вашем существовании?

— Если Щит предпочитает скрывать нас от вас, мы не видим причин просвещать вас сами. Да и нам безопаснее, пока вы не знаете, что мы здесь.