Мизгирь (СИ) - Ликина Елена Юрьевна - Страница 22

— Так и есть. Не сбрехал Епимах. У меня его прабабка. Сперва за русалками следила. Теперь уж не выходит. Одряхлела.

— Откуда не выходит?

— Да из норы. И полотно при ней. Паутинное.

— Не верю, хозяин. Ну какое полотно из паутины? Ее только коснись — разорвется. Не может такого быть.

— А я говорю — может! — водяной притопнул тонкой ногой и покачнулся. — Так и быть. Сведу тебя с ней. Пущай покажет мастерство. Но сперва — поешь!

Мамуся как раз показалась из-за коряги, держа перед собой сплетенное из стеблей камыша подобие подноса с выставленной по середине деревянной чашей. Позади нее вперевалку брела черепаха, на панцире которой помещался поддон побольше. Две юркие рыбы крутились рядом, следя за тем, чтобы он не соскользнул.

— Отпей, гостенек, медовухи! С моей пасеки медок! От моих пчел! — похвалился водяной.

Мамуся приблизилась, и на Монаха повеяло смрадом разложения. С трудом удержав лицо, он принял чашу и поклонился. Но отпивать не стал — сделал вид, что заинтересовался пчелами:

— Никогда не слыхал, чтобы у водяного пасека была!

— Была — и есть!

— Ой, не верю, хозяин! Ну какие пчелы на дне? Им же простор нужен. Цветы.

— Зачем на дне? На земле! Там и простор, и цветы. Мне один пчеловод должен. Вот медом и отдает.

— Так то, значит, не твоя пасека, а пчеловода! — поддразнил водяного Монах, размышляя как бы незаметно избавиться от медовухи. Под взглядом замершей за спиной водяного Мамуси это было сложно.

— Моя! — провыл водяной. — Кукушку я дал! Подсказал, как в отдельной колоде её держать, чтобы никто не прознал да не увидал. За ней и рой прилетел да прижился. С тех пор дело и пошло. Мед поровну делим. Он не приторный. Почти не сладкий. И соты глазу отрадные — без крестиков, кругляшами.

— Чудеса! — восхитился Монах. — Что за кукушка такая волшебная?

— Тебе зачем? Тоже договор заключить хочешь? — оживился водяной.

— Просто интересуюсь.

— Пей лучше медовуху. Чтобы до донца! Закусывай жабьей икрой. Пробуй раков! Хро́мый Петро́за ними на дальнюю речку ходил. В Гнилуше большие водятся, хвостища в полруки! И пиявок принес из Глухого болота. Сочных. Отъевшихся. Ткни — кровушка так и брызнет. При нем бесовки их снимали с охотника, что в топи увяз. Дааа… Болотнику веселее живется — у него и жены справные, и анчуток в услужении целый рой. И народец в лес все время похаживает да на болото забредает…

Водяной пригорюнился. Колпак из куги съехал на глаза. Пока он поправлял его с помощью Мамуси, пока жаловался на отсутствие помощников, Монах незаметно выплеснул медовуху в заросли невысоких курчавых водорослей и отер губы, выразительно причмокнув.

— Один только помощник и остался. — сетовал водяной, выдирая из бороды запутавшуюся рыбешку. — А сколько их было! Пальцев не хватит перечесть! Кто сам тонул. Кого-то лихие людишки на дно отправляли. Да и я караулил в камышах, за ноги утаскивал к себе. Да… были, да все выслужились. А новых нету. И мельник договор не исполняет!

— Спасибо, хозяин! — Монах выразительно прокашлялся и поставил пустую чашу на дно. — Хороша твоя медовуха.

— А я говорил, что хороша! — довольно проквакал водяной. — Чувствуешь, как в голове взыграла?

— Не то слово, хозяин, — усмехнулся Монах и выразительно провел рукой по макушке.

— Теперь раков ломай да пробуй. В хвостах мясо сладкое, белое!

— Сварить бы их, — Монах покосился на поддон, где копошились черные крупные раки.

— Да где ж ты тут сваришь? И зачем? В сыром виде завсегда вкуснее.

— Может и вкуснее, — не стал спорить Монах. — Уговорил. Попробую. Но только после того, как покажешь чудо-пряху!

— Да на что там смотреть… — досадливо скривился водяной. — Но раз обещал — что ж, покажу. Отведи его к яме, Мамуся.

Утопленница послушно побрела сквозь водорослевый лес. Монах продирался следом, стараясь держать дистанцию и удивляясь с какой легкостью Мамуся лавирует среди упругих плотных стеблей.

Они шли недолго — до круглого лаза под берегом, вход в который почти зарос незнакомыми водяными растениями-метелками. Махнув в сторону лаза, Мамуся плюхнулась в ил и застыла. Монах обрадовался, что она останется снаружи — он уже едва выносил распространяющий от утопленницы запах разложения.

Узкий короткий тоннель окончился небольшой пещерой. Внутри было зябко и практически темно. Лишь от стен распространялось слабое фосфоресцирующее свечение — там наросли гроздьями странные шарики, отдаленно смахивающие на ягоды винограда. В углу на плетенном коврике сидела сморщенная древняя мумия в платке и длинной грязной рубахе. С шеи уныло свисал вылепленный из глины колокольчик — считающийся надежной защитой от нечисти оберег.

Прабабка мельника разительно отличалась от прочих утопленниц. Маленькая, скрюченная, иссохшая до костяка. Остатки коричневой кожи лохмотьями свисали с черепа, глаза давно выели раки, нос ввалился, желтые отлично сохранившиеся зубы казались огромными на контрасте с маленькой головой.

Появление Монаха она восприняла равнодушно. И он, прежде чем заговорить, прошелся по пещере, пытаясь разглядеть в полумгле что-нибудь интересное. Несколько плоских камней, пучки буро-коричневых водорослей, скорлупки от раковин, мелкие косточки, смахивающие на куриные, лежащая на боку бочка без дна из позеленевшей древесины с выглядывающими изнутри истлевшими кусками чего-то непонятного не привлекли его внимания. Разве что заинтересовало деревянное веретенце, особняком торчащее из ила. Но когда Монах наклонился за ним — позади проклацало предупреждающе: «Не… трожь!»

Прабабка мельника медленно покачивала черепушкой, и в глубине пустых глазниц трепетало тусклое зеленоватое свечение. Челюсть опадала и поднималась, будто кто-то дергал ее за ниточки, зубы выстукивали по слогам угрожающее: «Поди… вон… вон… вон… пока… на… клубки… не… размотала!»

— Понял. Принял. — Монах выставил перед собой пустые ладони и решился на комплимент. — Миленько у вас… ммм… эклектично…

— Поди… вон… размотаю… — зеленое свечение в бабкиных глазницах сделалось ярче, от него протянулись две тонкие полосы к веретену.

Деревяшка задергалась и, вывернувшись из ила, взлетела под потолок пещерки. А потом резко подалась вниз — зависла перед Монахом, нацелившись ему в лоб.

По шраму словно процарапали гвоздем, боль отдалась в голове, прокатилась по телу. Последовал плавный толчок — и стены пещеры закружились. Освобожденные из хвоста волосы зависли над головой, потянулись к веретену…

Защитный пояс вновь не сработал, пришлось отбиваться от веретена все тем же березовым прутом. Вращающийся волчком Монах слепо размахивал им перед собой и выкрикивал имя мельника.

— Внук… Епимах… привет вам шлет! Скучает… Любит… Епимах Василич…

Прабабку эти откровения едва ли затронули — она давно утратила связь с родом и забыла про своих. Вместо них помог березовый прут. Он всколыхнул в старой мумии отголоски чего-то забытого, важного, и утоплая вытянула вперед костистую лапу, проскрипела просительно:

— Дай… мне… дай…

Верчение прекратилось. Монах привалился к стене, обхватив голову руками. Под волосами горело. Ощущения были такие, будто с него только что пытались содрать скальп.

— Опасная вы дама… — плавающие перед глазами зеленые круги мешали видеть, и Монах прозевал момент, когда прабабка появилась рядом.

— Дай… — она попыталась ухватиться за прут. — Дай… мне… нужно…

— Соскучились по березкам? — Монах поднял ветку над головой. — Я не жадный. Могу и отдать. Предлагаю взаимовыгодный обмен — я вам ветку, вы мне паутинное полотно. Ваш внук сказал, что вы можете сплести такое.

— Паутинное?.. Могла… Плела… Да нет больше паутины…

— Так я добуду… — Монах вспомнил про болтающуюся среди водорослей паутину в прозрачном пузыре. Он видел такую, когда осматривал дно.

— Нужна оттуда… — прабабка мельника подняла высохший черный палец кверху. — Чтобы под солнцем плелась, чтобы ветром обвевалась…

— Могу и оттуда принести… — Монах осекся, сообразив, что паутина в воде не тонет и пронести ее на дно у него не получится.