Мизгирь (СИ) - Ликина Елена Юрьевна - Страница 18

Было зябко и неуютно.

Объевшийся пирогов бомка спал среди крошек, свернувшись колечком. Монах не стал его будить.

Дом он успел осмотреть раньше и теперь раздумывал — стоит ли спуститься в подпол. Все склонялось к тому, что стоит, но прежде Монах решил протопить печь.

Вынул из мешка угольки, ссыпал их в топку на непрогоревшие поленья и, пока искал кресало, огонь занялся сам собой!

Желудок снова напомнил о себе — пришлось умасливать самобранку. Рассыпавшись в комплиментах, Монах попросил у склочной скатерки свежевыпеченного хлеба и молока.

— Где я тебе свежевыпеченный в это время возьму… — разворчалась было та, но не смогла противостоять обаянию Монаха и милостиво пообещала поискать.

Очень скоро на столе появился узелок, в котором помещались кругляш хлеба и крынка молока.

— Пришлося в соседнюю деревушку за хлебом метнуться. — пожаловалась самобранка, откашлявшись. — Там домовые злющие. Блюдят хозяйство. Еле успела перехватить.

— Спасибо! Ценю! — от души поблагодарил ее Монах, разламывая пополам ржаную краюшку. — Добрая из тебя получилась бы хозяюшка мужу на радость!

— Свят, свят, свят. — отплевалась самобранка и попросила ее свернуть.

Хлеб оказался чуть кисловатый и пресный. В липковатой мякоти попадались частички сухих трав. Соли не чувствовалось совсем, и Монах вспомнил, что раньше соль считалась большой ценностью.

Монах отщипывал понемногу, запивая молоком и раздумывал о том, где дальше станет искать Дуню.

Агашка явилась, когда он собрался наведаться в подпол.

Проскользнула в дом, но в комнату не пошла — замерла, ощупывая взглядом все вокруг. Волосы ее растрепались, под глазами пролегли круги, топор в руках подрагивал.

— Что-то не так? — тихо поинтересовался Монах и тоже огляделся.

— Дым… вертит-крутит… — выдохнула Агашка. Оставив топор возле порога, быстро подошла к печке, провела ладонями по теплому боку, вслушиваясь в доносящиеся из топки звуки.

— Что — дым?.. — не понял Монах.

— Вертит-крутит… как у ведемы или колдуна… Я уж подумала, что проглядела, не досмотрела тебя…

Поведя плечами, Агашка сбросила широкий черный платок и оказавшись перед Монахом, принялась его обнюхивать. Зрачки её полностью перекрыли радужку, ноздри затрепетали по-звериному, острые белые зубы прикусили до крови губу. Из горла вырвалось утробное глухое ворчание, и Монах невольно попятился, схватившись за защитный опоясок на рубашке.

— Чары тебя берегут… — выдохнула Агашка и тоже отступила. — Потому как простой человек… не ведьмак…

— Что не ведьмак — мы в прошлый раз выяснили. — Монах выдохнул и показал рукой на стол. — Угощайся. Здесь хлеб и молоко.

— Но почему дым крутит?.. — Агашка не обратила внимания на его приглашение.

— Я для растопки угольки из ведьминого дома использовал. — признался Монах.

— Это из какого? — сдвинула брови Агашка.

— Из наших мест. С собой принес. Вон, остатки в мешочке.

Она подошла, обнюхала мешочек и только после того осторожно заглянула внутрь.

— Убедилась?

— Чужим пахнет.

— Это да. Наш мир вашему чужд. — Монах вздохнул. — Собственно за этой ведьмой я сюда и явился. Про нее тебя расспрашивал. Ты присядь, а я расскажу.

И он рассказал Агашке все, что знал о Дуне — интуиция подсказала, что не стоит скрывать от нее правду. Девица слушала, катала хлебный мякиш по столу, задумчиво кивая и все больше хмурясь. А потом попросила Дунин гребешок.

Подержала в ладонях, пошептала и провела зубцами по гладко зачесанным надо лбом волосам, пригладила прядки у висков, косу расплетать не стала. Прикрыв глаза, принялась раскачиваться и бормотать, обращаясь к гребню, чтобы помог.

Гребень, вероятно, послушался, потому что Агашка выдала неожиданное:

— Девица твоя на мельнице… Тоща да бесцветна… Одни волоса только и хороши… спит теперь…

— Спит? — изумился Монах.

— С мельника порчу сняла… от мизгиря защиту выставила… сильная ведема!

Агашка покачнулась и стала заваливаться на бок. Монах придержал ее, не зная, как помочь.

— Молока подай…

Конечно же, молоко!

Монах осторожно поднес крынку к губам, и Агашка жадно глотнула.

Вытянув все до донышка, пожаловалась, что после таких поглядов голова как не ее делается. А молоко недужье хорошо оттягивает.

— Про молоко тоже колдун подсказал?

— С чего бы? Про молоко у нас даже ребятишки знают. Мелентьевна об том учит. Молоко хорошо чары проводит. На него порчу ставят и порчу снимают. По молоку смотрят. Росой разбавляют и пьют, чтобы молодость дольше сохранялась…

— Отличный рецепт! — одобрил Монах. — И на косметологов тратиться не надо!

— Мелентьевна говорила, что колдун и мельник браться, — Агашка облизнула губы и отставила крынку. — Их три было, погодков. Мельник, колдун и мизгирь.

— Дай угадаю. Младшенький отбился от рук?

— Его прабабка испортила. Он слабым уродился, мать родами померла. Бабку ихнюю лешак за собой сманил. Деда медведь задрал на охоте. А отец ихний — из цыганчи. Шалый, перекати-поле. Всех троих прадед с прабабкой и тянули. Прадед кузнецом был, под Сварожьим благословением родился. От него сила к двум старшим перешла. А прабабка младшего пестовала. Она великая пряха была, и соткала ему рубаху паутинную, чтобы силы в ней черпал. А он вместо благодарности прабабку водяному сплавил…

— Дивный ребенок… — Монах привычно поглаживал рубец от шрама. — Эту информацию тоже Мелентьевна поведала?

— Колдун. Уже после того, как я силу у него переняла. Он и топор мне завещал. — Агашка кивнула в сторону порога. — Прадед два топора выковал и страшим братьям раздал.

— Ясно. Ты топор для защиты с собой прихватила?

— Для защиты. Круг подправляла, что колдун вокруг Перги прочертил. От упырей.

— Топором? — удивился Монах.

— Топором прочерчено, топором и подправлено. Я топор вместе с домовыми себе забрала. Уже после.

— Поэтому в доме так тихо было. Никто меня не встретил, к лепешке не притронулся.

— В лапте всех перенесла. Они у колдуна молодые, до дел охочие. Наш то совсем одряхлел, еще дедкиного прадеда нянчил. Теперь с печки ими командует… — Агашка улыбнулась и на щеках проступили аппетитные ямочки.

Монах тоже улыбнулся и вздохнул, подумав о том, как сильно изменится за века ее внешность. И Агашка, словно разгадав его мысли, вдруг промолвила другим, грубоватым, чуть поскрипывающим голосом:

— Побочка от колдовства никого не щадит! Ведеме суждено стать каргой ежели долго вековать станет.

Потом моргнула и провела рукой по лицу, словно просыпаясь:

— Устала. Пойду пока дедка не хватился. И ты поспи пока время еще есть. Утром куклу совью из соломы. Она на мельницу тебя проведет. А пока запри за мной. Чтобы никто не беспокоил.

Глава 8

Разбудило Дуню смачное чавканье — спиной к ней за столом сгорбилась внушительных размеров фигура, с жадной торопливостью поглощающая что-то из горшка. Ни Липовны, ни щурка рядом с фигурой не просматривалось, и Дуня решила, что их голоса ей причудились во сне.

Стараясь не шуметь, Дуня уселась на лавке, и фигура как почувствовала — обернулась, утирая рот рукавом рубахи. Икнув, поднялась во весь свой огромный рост и, поклонившись, пророкотала:

— Благодарствую, матушка. К жизни меня вернула! Отогнала прочь паучье хворобьё́!

— Вам полегче? Голова не болит? — Дуня подобралась под цепким изучающим взглядом, готовая, если понадобится, дать отпор.

— Прогнало боль твое чарование. А каша дух укрепила. Умелая ты…

— Евдокия, — подсказала Дуня. — А к вам как обращаться?

— Епимах я, Васильев сын. — мельник стряхнул крошки каши с бороды. — Гляжу, что ты не нашего роду-племени? Лицом вроде бела, руками — мягка, но худа как не́духи лесные. И одежа… того… бусурманская одежа.

— Отчего же не вашего? — обиделась Дуня такой характеристике. — Я, как и вы — человек. Только дом мой не здесь. Я…