Мизгирь (СИ) - Ликина Елена Юрьевна - Страница 16

Этого ей показалось недостаточно.

Заложив дверь широкой задвижкой, Дуня прикурила каждое из мельничных окошек дымком от запор-травы. Траву она нашла в разоренной кладовой и порадовалась запасливости мельника — за бочками в самом дальнем углу приткнуто было несколько больших мешков, в которых помещались плотно набитые сушкой холстинки, все тщательно обвязанные веревочками и помеченные особыми символами, вышитыми красной нитью. Символы были незнакомые, и Дуне пришлось искать нужный сбор по запаху, благо у нее появилась эта способность. В запасах мельника помимо цветов ромашки и зверобоя, ароматной мяты и крапивы имелся даже белый кинря, с помощью которого можно было управлять водой. Нашлась там и запор-трава, которая помогала искать клады, усмирять моргульков и могла использоваться для защиты жилища.

После того, как все окна были окурены, Дуня согрела воды, заварила обнаруженный среди запасов иван-чай, выпила сама и попыталась напоить мельника. Но тот лишь мычал и отплевывался, и все бормотал про грызущие голову зубы.

Нужно было попытаться помочь бедняге. Дуня понимала, что своими действиями она пошлет новый сигнал мизгирю, поманит его сюда как маячок. И все же решилась провести обряд.

Отодрала от платка приличный кусок, намочила его в чистой воде, обернула им голову мельника, поверх положила ладони и запела-завела:

— Встану я благословясь, пойду перекрестясь из дверей в двери, из ворот воротами. Выйду я в чистое поле. В чистом поле стоит дубище, на этом дубище сидит серое котище. Он омывает, очищает все думы, призоры, все переговоры с белого тела, с ретивого сердца, с буйной головуши, с серых очей, с черный бровей. Аминь моим словам.

Она говорила, и мельник постепенно успокаивался. Перестал дергаться, пытаясь сорвать с головы тряпку и больше не стонал, только сопел тяжело и шумно. Дуня брызнула водой с руки на его лицо и влила в рот несколько капель. А потом коснулась пальцем губ, запечатывая заклятку.

Когда мельник забылся сном, тоже прилегла на лавку — блуждание по лесу и обряд порядком вымотали ее.

Дрова в печке тихо потрескивали, мельник немузыкально храпел, и под этот аккомпанемент Дуня задремала. Уже в полусне услышала тихие голоса рядом:

— Куды это нас занесло, Липовна?

— На мельнице мы. Неуж не узнал? Ведема мельника выправляла да умаялась.

— А Тренька с Фенькой куды подевалися?

— Почем я знаю, сивая твоя борода! — с досадой прицокнула Липовна. — Сходи лучше в кладовую. Принеси репы. Настрогаю на полосочки да в печи посушу. Ведема голодная проснется. Да и мельник пожрать горазд. Завтра с кашей и подам. Заместо хлеба.

— Где это видано, чтобы на меленке муки не было!

— А то ты не видишь, что с мельником приключилося? Иди за репой и не спорь. А я пока здесь приберусь.

— Чего ведема здесь позабыла?

— Защиты хотела испросить, да сама ее и поставила. Слышь, скребется снаружи? Явились ужо. Да только запор-трава никого не пропустит.

— А ежели сам явится? Чую, не обошлося здесь без его чарованья.

— Тьфу на тебя! Прикуси бороду, щуро́к!

— Ты мою бороду не трожь. А поопаситься надо! Слыхал я, есть у мельника особенное полотно. Прабабой его из паутины сотканное.

— Может и есть, да только что ж не помогло ему? — Липовна зашерудила в топке кочергой. — Ты меньше болтай да репу неси. Да зерна какого набери. Кашу запарю к утру. Будем ведему откармливать.

Глава 7

Панкратий Власович привел Монаха к неказистому домишке под соломенной крышей, возле которого толпились местные.

Народу на сходе собралось прилично. При появлении Монаха шепотки смолкли и все бороды повернулись в его сторону. Стоящие за спинами мужиков бабы привстали на цыпочки, пытаясь получше рассмотреть новоявленного ведьмака.

— Здорово, ребятушки, — Монах приветственно взмахнул рукой и лениво обвел взглядом собравшихся. Внешне он выглядел совершенно спокойным, но в груди холодком покалывала тревога.

— Здорово, добрый человек, — вразнобой послышалось из толпы. — Здорова-а-а… Будь здрав…

— Говорят, ты на поселение к нам? — полюбопытствовал рябой мужичонка в расхристанном зипуне. — Заместо старого колдунка?

— Чтой-то вид у тебя бусурманский! — вперед выколупнулась сгорбленная старуха в подметающем землю балахоне и подслеповато прищурилась на Монаха. — Ненашенский ты. А чужакам веры нету!

— Молчи, Мелентьевна! — шикнул на неё Панкратий Власович. — Деревня в защите нуждается! А тебя евоный вид волнует!

— Потому как чужак! Не знает ни обычаев наших, ни правил! — воодушевленная молчанием Монаха, подбоченилась Мелентьевна. — Можа и колдовство у него порченое! Не проймет мизгиря!

— И топора при себе не имеет! — раздалось подозрительное из задних рядов. — Прежний то колдун завсегда с топором на поясе ходил! В топоре самая сила и спрятана!

— В топоре! В топоре сила! — заволновалась толпа. — Почему без топора?

— Дак колдунов топор с ним закопали. Проша им жилы подколенные подсек, да поперек спины топор и оставил. Чтобы ночами колдун по Перге на шастал!

— Не мог Проша тот самый топор прикопать! Он же колдуну защитой служил, не стал бы плоть его терзать! У колдуна много топоров водилося. Но особенный один был!

— Может и не тот, — согласился голос. — Я не проверял.

— То то! А я смотрела… уже после…

— И шо?

— И ничого! Сгинул, как не было. Потому и энтот его не нашел.

— А своего топора у энтого значиться нету? Чего молчишь, ведьмак?

— У вас топор вместо паспорта? — усмехнулся Монах, но деревенские шутку не оценили.

— Самозванец! — громко ахнуло в толпе. — Подосланный! Кого ты нам притащил, дед Панкратий⁈

Стоящий впереди Панкратий Власович испуганно вздернул бороденку, и Монах понял, что нужно спасать ситуацию.

— Топор я к вам не захватил. Зато — вот! — он жестом фокусника извлек из кармана свернутую трубочкой самобранку и потряс ею в воздухе.

— Чаво надо? — визгливо осведомилась скатерка и чихнула.

Толпа тут же затихла, во все глаза уставившись на кусок ткани в руке самозванного ведьмака.

— А принеси нам чего повкуснее! — Монах подмигнула собравшимся. — Хочу народ попотчевать в честь знакомства!

— Лебедей не обещаю. В княжеские хоромы мне доступа нету, — скатерка откашлялась. — Расстегаями обойдетесь. И жидким.

Монах не стал спорить, расстелил ее на земле, и почти сразу на тканьку спланировало две корзинки до верха наполненные плоскими приплюснутыми пирожками с открытой серединой, из которой торчала подозрительного вида начинка. Следом бахнулся здоровенный чугун, расплескав по сторонам дымящееся содержимое. Резко потянуло густым запахом соленых огурцов и вареной рыбы, которую Монах терпеть не мог.

— Калья! — торжественно провозгласила самобранка. — Рыбный суп на огуречном рассоле! Для густоты галки добавлены.

— А из чего галки? — придирчиво поинтересовались из толпы.

— Из порубленной щуки. На муке да на яйцах замешаны. В расстегаях — вяленая репа и ржаное зерно. И курятина с горохом. — отрапортовала самобранка и осведомилась нетерпеливо. — Удовлетворены? Нету больше вопросов? Тогда сворачивай меня скорее, тут дуеть!

За демонстрацией блюд никто не заметил, как ветер подогнал тучи и принялся накрапывать дождь.

— Несите все в хату Мелентьевны! — скомандовал мужикам Панкратий Власович. Толпа одобрительно загудела. Две бабы подхватили корзинки, кто-то из мужиков потащил за ними чугун.

— Отличная идея! — похвалил Монах и придержал деда за плечо. — Погоди, отец. Поговорить нужно.

— Идея… — передразнила Монаха Мелентьевна. — Ты идеями своими зубы не заговаривай. Про топор так и не признался нам. Можа, скрали его? Как у мельника? Мельница-то теперь простаивает! А мельник захирел! Потому как силы лишился!

— Не скрали. Дома лежит. В инструментах. — Монах неопределенно махнул рукой.

— В струментах? — озадаченно пошевелил бородой дед.

— Угу. Останься, отец. Разговор у меня недолгий.