Рассказчица - Пиколт Джоди Линн - Страница 61

– Хорошо, – сказала я, – это очень хорошо. Давайте сделаем еще лучше.

Быстро обшарив взглядом нашу квартиру, я остановилась на бочке, принесенной отцом из пекарни. Когда-то полная муки, теперь она служила нам кухонным столом, так как настоящий мы пустили на дрова. Я опрокинула ее набок, прикатила в кладовку и поставила над дырой в полу. Ничего странного в том, что бочка из-под муки находится в чулане, и это еще одно препятствие, которое помешает эсэсовцам догадаться, что внизу – лаз.

Мы знали, что облава приближается, – слышали голоса людей в соседних квартирах: и те, кого забирали из семей, и те, кто оставался, кричали. Однако прошло еще три часа, прежде чем очередь дошла до нас. Дверь с грохотом распахнулась, и вошли солдаты, требуя ответа, где Мейер.

– Я не знаю, – сказал отец. – Моей дочери нет дома с начала комендантского часа.

Один из эсэсовцев обратился ко мне:

– Говори нам правду.

– Мой отец говорит вам правду, – ответила я.

А потом услышала… Кашель и тихий плач.

Я мигом прикрыла рот рукой.

– Вы больны? – спросил солдат.

Я не могла ответить «да», тогда меня отправили бы на транспорт.

– Просто поперхнулась, вода не в то горло попала, – сказала я, в доказательство стуча себя кулаком по груди.

После этого солдаты больше не обращали на меня внимания. Они начали обыск: открывали шкафы и ящики, заглядывали во все места, где можно было спрятать ребенка; тыкали штыками в соломенные тюфяки, на которых мы спали, вдруг мы засунули туда Мейера; проверили даже топку печи. Когда очередь дошла до кладовой, я замерла на месте и стояла, не шелохнувшись, пока солдат водил винтовкой по полкам, спихивая наши жалкие припасы на пол, и стучал по бочке. Напоследок он заглянул в ее пустое нутро.

Эсэсовец обернулся и бесстрастно уставился на меня.

– Если мы найдем ее прячущейся с ребенком, то убьем, – сказал он и пнул бочку.

Она не опрокинулась. Не покачнулась. Только сдвинулась чуть-чуть вправо и потащила за собой газеты, отчего с краю открылась тонюсенькая черная щель – намек на скрывавшуюся внизу дыру.

Я задержала дыхание, уверенная, что солдат ее заметит, но тот уже кричал остальным, что пора идти в следующую квартиру.

Мы с отцом смотрели, как эсэсовцы уходят.

– Не сейчас, – прошептал папа, когда я сделала шаг к кладовой.

Он с опаской указал на окно, из которого открывался вид на улицу, куда солдаты вытаскивали наших соседей, уводили их, расстреливали. Минут через десять солдаты ушли, из соседних квартир слышались завывания матерей. Отец побежал в кладовку и отодвинул бочку.

– Бася! – крикнула я. – Все закончилось!

Сестра всхлипывала и улыбалась сквозь слезы. Она села, прижимая к себе Мейера, и отец помог ей выбраться из тесного убежища.

– Я боялась, они услышат кашель, – сказала я, крепко обнимая сестру.

– Я тоже этого боялась, – призналась Бася. – Но он был таким хорошим мальчиком. Правда, мой малыш?

Мы обе посмотрели на Мейера, его личико было крепко прижато к шее матери, только так она могла его успокоить. Мейер больше не кашлял. И не кричал.

Но моя сестра, глядя на синие губы и пустые глаза своего сына, закричала.

Детей увезли на телегах через ворота гетто. Некоторые были одеты в самую красивую одежду, какая только у них осталась к этому моменту. Они все плакали навзрыд и звали своих матерей. А матери должны были идти работать на фабрики, как будто ничего необычного не случилось.

Гетто превратилось в город призраков. Мы стали серой массой работников, которые не хотели помнить прошлого и думать, что у них есть будущее. Никто не смеялся, не играл в классики. Не было ни бантиков в волосах, ни хихиканья. Не осталось ни цвета, ни красоты.

Вот почему люди говорили, что ее смерть была такой прекрасной. Как птица, она слетела с моста над Лутомиерской улицей на дорогу, ходить по которой евреям не разрешалось. Говорили, что распущенные волосы Баси трепетали позади нее, как крылья, а юбка раскрылась, как веер хвоста. Говорили, что пули, попавшие в нее на лету, окрасили ее оперение в алый цвет, как у феникса, который должен возродиться вновь.

В темноте раздался тихий рык, похожий на урчание. Чиркнула спичка. Запахло серой. Факел снова засветился. Передо мной на корточках в луже крови сидел человек с дикими глазами и всклокоченными волосами. Изо рта у него капала кровь, она покрывала его руки, в которых он держал кусок мяса. Я отпрянула, тяжело дыша. Это была пещера в скале, где Алекс устроил свое скромное жилище. Я пришла сюда, надеясь найти его, после того как он сбежал с деревенской площади. Но это… это был не Алекс.

Мужчина – можно ли назвать его так? – подался вперед. Кусок мяса, который он пожирал, оказался рукой с кистью и пальцами. А в пальцах был зажат позолоченный набалдашник трости, который мне не забыть никогда, сколько бы я ни пыталась. Барух Бейлер нашелся.

У меня помутилось в глазах, закружилась голова.

– Это был не дикий зверь, – выдавила я из себя. – Это был ты.

Каннибал улыбнулся, блеснули его запачканные алой кровью зубы.

– Дикий зверь… упырь. Зачем спорить о пустяках?

– Ты убил Баруха Бейлера.

– Лицемерка. Ты сама можешь честно сказать, что не желала его смерти?

Я подумала о том, как Бейлер приходил в наш дом, требуя уплаты налогов, когда у нас не было денег, вынуждал отца заключать с ним сделки, от которых мы все глубже увязали в долгах. Потом снова посмотрела на этого зверя, и вдруг меня замутило.

– Мой отец, – прошептала я. – Его тоже убил ты?

Упырь не ответил, и тогда я бросилась на него, используя в качестве оружия ногти и ярость. Я впивалась в его плоть, пиналась и молотила его кулаками. Либо я отомщу за смерть отца, либо умру.

Вдруг я почувствовала у себя на талии чью-то руку, которая оттаскивала меня назад.

– Прекрати! – крикнул Алекс, повалил меня и придавил к земле всем своим весом.

С этой точки я увидела цепи, обвивавшие грязные босые ступни упыря, кучу побелевших костей рядом с ним, а еще пропитанные кровью, оборванные манжеты рубашки Алекса. Как он освободился от веревок, которыми связал его Дамиан, я не представляла, но, должно быть, это причинило ему немалую боль.

– Оставь меня! – крикнула я.

Я не хотела, чтобы Алекс спасал меня, не сейчас, если это означало, что я не смогу отомстить за смерть отца.

– Остановись, – молил Алекс, и я поняла, что не меня он пытается защитить. – Прошу тебя. Он мой брат.

Я перестала бороться. Так это Казимир? Слабоумный мальчик, с которым Алекс оставался на протяжении дня и которого запирал на ночь, чтобы тот не наглотался какой-нибудь гадости? Да, я никогда не видела его лица без маски. И Алекс говорил, что он ест камни, сучья и грязь, но не людей. Если это была ложь, как я могу доверять словам Алекса?

Я помотала головой, силясь понять. Алекс защищал меня. Он спас мне жизнь, когда я была ранена его же братом. И при этом у него были такие же неземные янтарные глаза, как у этой твари, сидевшей рядом со мной; та же кровь струилась по его венам.

– Он твой брат, – повторила я, и голос мой оборвался. – Но у меня больше нет отца. – Я оттолкнула от себя Алекса, встала и посмотрела в глаза Казимиру. – Потому что ты убил его! Признавайся!

Меня так трясло, что я едва держалась на ногах. Но Казимир молчал, не собираясь делать признания.

Я вслепую побежала в том направлении, откуда пришла сюда, задевая за острые углы, спотыкаясь о камни, падая на колени и обдирая ладони. Руки Александра подхватили меня. Я обмерла, вспомнив, что он тоже в каком-то смысле стал причиной моих страданий.

– Ты мог остановить его, – всхлипывая, проговорила я. – Он убил единственного человека, который любил меня.