Час волка (ЛП) - Несбё Ю - Страница 28

— Хм. Ты знаешь это наверняка, Оз, или это, скажем так, просто домыслы?

— Давай назовём это обоснованной догадкой. Если он затих, мне интересно, почему он взялся за старое теперь. Ему показалось, что он недостаточно отомстил за смерть родных? Сработал какой-то триггер, высвободивший затаённый гнев? Например, смерть его кошки. Многие люди просто слетают с катушек, когда умирает кто-то или что-то… понимаешь, кто-то близкий, кого они очень любили.

— Тут ты наверняка прав. — Лунде вернулся к верстаку и вытер скальпели.

— Что мне кажется странным, так это то, как сильно он облажался с Данте, — продолжил Боб. — Дистанция была не больше трёхсот ярдов, а оружейный кейс предназначался для М24 с оптическим прицелом — такие же используют снайперы в Афганистане и полиция.

— Может, у него просто было мало опыта стрельбы именно из этой винтовки?

— Когда готовишься так тщательно, как Гомес, ты обычно на сто процентов уверен в успехе. Ветра практически не было, а расстояние слишком мало, чтобы температура воздуха могла сыграть какую-то роль. Если бы он совершил классическую ошибку новичка и не учёл разницу высот, пуля ушла бы выше цели, а не ниже.

— Может, он перенервничал, и у него дрогнула рука. Многие заглядывающие ко мне охотники рассказывают о так называемой «охотничьей лихорадке». Кстати, об охоте — думаю, на сегодня с этим оленем покончено. — Лунде стянул перчатки. — А значит, пришло время для работы «con amore».

— Con amore?

— Для души. Идём.

Боб последовал за Лунде в мастерскую поменьше. Там стоял всего один верстак, и манекен на нём разительно отличался от тех, что были в большом зале.

— Таксидермия в её первозданном виде, — сказал Лунде, проводя рукой по полой фигуре, напоминавшей волка. — Дерево, хлопок и стальная проволока. Я обтяну её выделанной шкурой, как и те манекены, но здесь я также использую настоящий череп животного. — Он указал на череп, лежавший на опилках внутри стеклянного ящика.

— Зачем?

— По просьбе заказчика.

Боб скривился.

— Я кое-что понимаю в трупах, Лунде. Если в этой голове останется хоть капля органики, она загниёт и начнёт смердеть.

— Верно. Именно поэтому череп сейчас лежит в этом стеклянном ящике.

— Вот как?

— Внутри черепа находится колония жуков-кожеедов, они обглодают его дочиста, прежде чем я приступлю к работе.

Боб уставился на череп. Прислушался.

— О нет, — рассмеялся Лунде, — ты их не услышишь.

— Ладно. Но разве нет способа попроще?

— Конечно, есть — я мог бы просто подвергнуть сублимационной сушке зверя целиком, чтобы клиент получил его в первозданном виде.

— Тогда почему бы так не сделать?

Лунде приподнял крышку стеклянного ящика и приставил стеклянный глаз к глазнице черепа.

— Во-первых, это дорого. Во-вторых, животное должно месяцами лежать в камере для сублимационной сушки. И в-третьих, как правило, такой труп со временем пожирают жуки-кожееды. К тому же в ручном создании этих форм есть нечто особенное, связанное с чувствами. — Лунде поднял длинные, тонкие руки. — Словно видение рождается в глазах и на кончиках пальцев и, совершенно незаметно для тебя самого, переносится на твою работу.

Боб заметил ряд наград на полке, а над ними — фотографию.

— Семья? — спросил Боб.

— Да. Дедушка, отец, я и моя сестра Эмили. Все таксидермисты. Дедушка и отец уже умерли, но мы с сестрой по-прежнему в деле.

— По старинным технологиям?

Лунде пожал плечами.

— Когда выпадает возможность. Нас осталось не так много — тех, кто до сих пор делает это вручную. — Он усмехнулся. — Мы с Эмили всегда шутим, что из нас самих нужно будет сделать чучела, как из представителей вымирающего вида.

— Тебе никогда не… хотелось просто взять и всё бросить?

— Бросить? — Лунде долго и задумчиво смотрел на Боба. — Нет. Всегда есть причина продолжать. — Он указал на манекен. — Вот это, например. У меня такое чувство, что это будет лучшая работа в моей жизни. Мой шедевр.

Боб изучил очертания фигуры.

— Выглядит как отличный волк, Лунде.

— Волк? — На лице Лунде отразилась неподдельная скорбь. — Эх, значит, я уже потерпел фиаско. Вообще-то это должен быть лабрадор-ретривер.

— Твой шедевр — это… собака?

Лунде улыбнулся.

— Ну да, я знаю, о чём ты подумал. Почему не медведь? Или олень? Но подумай вот о чём: требования к лабрадору заоблачные. Все их видели, у каждого есть чёткое представление о том, как должен выглядеть лабрадор. Проблема, как обычно, в глазах. Вот эти образцы от производителя из Мадрида. — Лунде приподнял стеклянные полусферы. — Они неплохи. Но в них нет… жизни.

— Те совиные глаза в зале выглядят живыми.

— Да, правда? — Лунде загорелся почти детским восторгом. — Я сделал их сам. Они керамические. Кажется, будто они действительно следят за тобой, верно?

Боб наклонился вперёд и стал рассматривать две фотографии, лежавшие на верстаке рядом с манекеном собаки.

— Это он?

— Да.

— Но он ведь слегка… э-э, толще манекена, нет?

— О, определённо. Заказчик — очень богатая семья, и я хочу вернуть им питомца таким, каким они его помнят в молодости, когда он был поджарым и стройным. Это называется идеализацией. Мы приукрашиваем портреты — точно так же, как это делали Ван Дейк, Рубенс и да Винчи. Искусство заключается не в сходстве.

— А в чём же тогда?

— В создании истории. — Лунде убрал глаза обратно в конверт. — Слышал когда-нибудь о Джоне Хэнкоке? Я имею в виду не того, кто подписал Декларацию независимости.

— Не припомню.

— Да, эта фигура сейчас практически забыта. Но его можно назвать отцом современной таксидермии. В 1851 году он выставил чучела птиц на Всемирной выставке в Лондоне, и люди, конечно, были поражены их анатомической точностью. Но, как заметил один из судей, поразительнее всего было то, что экспонаты вызывали сильные эмоции. Понимаешь? Хэнкок поднял таксидермию до уровня искусства.

— Ты считаешь чучело животного произведением искусства?

— Пойдём, я покажу.

Боб последовал за Майком Лунде обратно в торговый зал, где тот снял две массивные книги с полки, где упорами для книг служили два зайца.

— В викторианской Англии чучела животных в домах среднего достатка встречались так же часто, как и картины, — рассказывал Лунде, открывая одну из книг. — Время шло, и во второй половине девятнадцатого века Уолтер Поттер создал так называемую антропоморфную таксидермию. Он наряжал животных в человеческую одежду и усаживал их в забавные позы, имитируя людей.

Пока Лунде перелистывал страницы, Боб рассматривал репродукции во весь лист. На одной из них крысы в человеческой одежде увлечённо дрались вокруг стола для покера, пока в дверях появлялась другая крыса в полицейской форме. На другой был изображён школьный класс, заполненный кроликами, прилежно сидящими за партами. В этих композициях было нечто умилительное, но одновременно сквозил подтекст, который Боб не мог с ходу расшифровать.

— Выставки Поттера и других мастеров собирали больше зрителей, чем популярные театральные постановки или спортивные состязания. А затем таксидермисты начали добавлять причудливые мутации вроде двухголового ягнёнка или четырёхногого цыплёнка. И от этого тянется прямая нить вот к этому… — Лунде указал на вторую книгу. — К вкладу нашего собственного города, Миннеаполиса.

На обложке значилось: «Альтернативная таксидермия». Он пролистал её. Чучело белого медведя на тонущем холодильнике. Белка, держащая в лапках предмет, похожий на крошечное сердце.

— Прости, конечно, — сказал Боб, — но разве это не выглядит просто… жутко?

Лунде усмехнулся.

— Согласен, жутковато. Но не только. Это художественное самовыражение. Это истории.

— Но… неужели на тебя никак не влияет то, что ты проводишь столько времени в окружении мёртвых животных?

Лунде задумался.

— Не знаю. В конце концов, повара делают то же самое. Разница лишь в том, что мы пытаемся вернуть мёртвых к жизни. Это своего рода экзистенциальный вызов, и он, вероятно, накладывает свой отпечаток. Все эти часы, проведённые в одиночестве в попытках надеть маску на саму смерть.