Проклятый Врач. Том II (СИ) - Бурдин Дмитрий - Страница 4

Дверь в палату скрипнула. Я резко закрыл глаза, делая вид, что сплю. Шаги были слишком лёгкими для Лёхи и слишком уверенными для интерна Паши.

— Александр Сергеевич? — прошептал знакомый, чуть дрожащий голос.

Света. Ну разумеется. Наша местная дивчина с вишнёвыми пирожками и розовыми очками на носу. Я приоткрыл один глаз. Она стояла у кровати в мятом халате, прижимая к груди термос и бумажный пакет. Глаза красные, нос распухший — классическая картина девочки, которая проплакала всю ночь.

— Я не сплю, Света, — просипел я. — Если ты пришла меня причастить, то рано ещё. Я ещё не отдал богу душу.

Она вздрогнула, пакет предательски зашуршал, и по палате поплыл аромат вишни и сдобного теста. На первый взгляд этот запах был здесь абсолютно не к месту — как смокинг на свалке. Но, что удивительно, именно он заставил мой желудок жалобно сжаться.

— Я… я принесла вам поесть, — она поставила термос на тумбочку, робко отодвинув искорёженный свинцовый контейнер. От прикосновения к металлу она отдёрнула пальцы, словно обожглась, но ничего не сказала. — Лиза сказала, вам нельзя твёрдую пищу, но у меня есть бульон. И пирожки. Они вчерашние, но ещё мягкие.

— Света, — я мягко, как мог, улыбнулся, хотя лицо слушалось плохо, — ты же понимаешь, что кормить парализованного хирурга пирожками — это издевательство? Я же не могу их жевать от скуки.

Она всхлипнула, и её нижняя губа предательски задрожала.

— Вы встанете, — сказала она с такой нелепой, абсолютной уверенностью, что мне стало не по себе. — Вы же самый лучший врач. Вы спасли того бродягу, вы спасли всех нас вчера, когда было темно… Вы обязательно встанете.

Она наклонилась ближе. Её волосы упали мне на лицо, пахнущие дешёвым шампунем и почему‑то мятой. Пальцы осторожно коснулись моего лба — горячие, влажные. В её глазах было столько обожания и страха, что я почувствовал себя мерзавцем. Она смотрела на меня, как на рыцаря, выбитого из седла. Сломанного, но святого. Если бы она знала, что этот рыцарь пять минут назад думал о том, как бы сожрать проклятый осколок и превратиться в чудовище, лишь бы снова почувствовать пальцы на ногах.

— Спасибо, Света, — прошептал я. — Бульон я выпью. А пирожки оставь Лёхе. Ему нужен подкорм, а то он совсем высох от стресса.

Она кивнула, явно разочарованная тем, что я не откусил хотя бы кусочек её кулинарного шедевра, но послушно налила бульон в поилку. Пить в положении полулёжа было тем ещё удовольствием — половина разлилась по подбородку, но солёный, горячий мясной настой обжёг горло, возвращая к реальности. Света вытерла мне лицо салфеткой, задержав руку на щеке чуть дольше, чем требовалось, и выскользнула из палаты, бросив на прощание взгляд, от которого у меня заныли зубы.

Едва за ней закрылась дверь, как открылась снова — на этот раз без стука.

Лиза.

Она вошла, как ураган, который научился двигаться бесшумно. Взгляд красных, недосыпанных глаз сразу зацепился за термос и пакет с пирожками. Её челюсть дрогнула.

— Света была здесь? — спросила она тоном, от которого хотелось накрыться одеялом с головой. — Я же просила её не таскать сюда свою выпечку.

— Бульон был неплох, — парировал я. — А пирожки я отдал на благотворительность. Лёха будет рад.

Лиза подошла к кровати, проверила монитор, подкорректировала скорость капельницы. Движения были резкими, точными, но я видел, как дрожат её пальцы. Она злилась — на меня, на Свету, на весь этот чёртов мир, который решил сломать меня пополам.

— Она бегает за тобой, как за принцем, — буркнула Лиза, не глядя на меня. — Как будто ты не калека, а герой романа.

— Я не просил её бегать. И я не герой романа, я просто очень уставший хирург с парализованными ногами, — вздохнул я. — Лиза, перестань. Ты же знаешь, что мне до неё нет дела.

— Да? — она резко повернулась, и её лицо оказалось в дюйме от моего. Я почувствовал запах её кожи — антисептик, кофе и что‑то горьковатое, цветочное, но строгое. — А до кого тебе есть дело, Саша? До Анастасии, которая хочет связать тебя цепями? До этой сумасшедшей из приёмного покоя?

Она говорила это с такой ревностью, что у меня перехватило дыхание. Моя железная Лиза ревновала. Меня — кусок мяса на каталке.

— До тебя, — тихо сказал я. — Мне есть дело до тебя.

Она замерла. На секунду в её глазах вспыхнуло что‑то горячее, почти отчаянное. Она хотела поверить. Хотела броситься мне на шею, расцеловать или избить — я бы не удивился ни тому, ни другому. Но она лишь сжала челюсти и отвернулась.

— Ложись, — приказала она. — Тебе нужен сон. Завтра будет тяжёлый день.

Она ушла. А я остался лежать, глядя в потолок и слушая писк монитора. Тяжёлый день. Она даже не представляет, насколько он будет тяжёлым.

Потому что я не собирался лежать. Не собирался пить бульон Светы и жалеть себя, глядя, как Лёха пьёт валерьянку. Я хирург. А хирурги не ждут, когда болезнь сожрёт пациента. Они режут.

Дождаться, пока коридор окончательно затихнет, было пыткой. Час ночи. Два. Три. Смена дежурных сестёр. Тяжёлые шаги санитара, волокущего каталку с телом — морг принимал без задержек в эти дни. Тишина — густая, тяжёлая, больничная.

Я открыл глаза. В палате было темно, если не считать зловещего свечения свинцового контейнера. Пора.

Я потянулся к монитору левой рукой — тяжёлой, неповоротливой, но слушающейся. Чёрные пальцы обхватили провод датчика пульса. Дёрнул. Писк прекратился, экран погас. Один меньше. Затем — кислородная клипса на пальце. Капельницу я просто перегнул, перекрывая поток. Всё, я свободен от проводов. Теперь самое весёлое.

Перевернуться на живот, когда нижняя часть тела — это мешок с картошкой, та ещё задачка. Я упёрся правой рукой в матрас, левая работала как якорь, и с рывком, от которого хрустнул позвоночник, скатился на край кровати. Руки ухватились за поручни. Я повис, как окорок на крюке, тяжело дыша.

— Ну, Ким, — прошептал я сам себе, — ты хотел быть человеком. Люди ползают. Давай.

Я разжал пальцы. Удар об пол был жёстким, вышиб воздух из лёгких. Лицо прижалось к холодному линолеуму, пахнущему хлоркой и отчаянием. Левая рука — эта чёрная, каменная кувалда — глухо стукнулась рядом. Правая — живая, дрожащая — содрогнулась от боли в локте. Ноги… ноги просто волочились позади, бесполезные, как швабры.

Ползти. Вот что делает человека человеком? Чёрт бы побрал эту философию. Я полз, как раненый кузнечик. Упор на левое предплечье, рывок правой, тело волочится по полу. Раз. Ещё раз. Дверь в палату была приоткрыта. Я просунул в щель локоть, подтянулся и вывалился в коридор.

Реанимация спала. Дежурная сестра Марина дремала на посту, уронив голову на грудь. Перед ней стояла кружка с остывшим чаем и открытая книга с обнажённым красавцем на обложке. Хоть кто‑то в этой клинике расслабляется классическим способом, а не через проклятия.

Я прополз мимо неё, задержав дыхание. Левая рука, скользящая по полу, издавала тихий скрежет, похожий на звук точильного камня. Марина что‑то пробормотала во сне, но не проснулась. Лифт? Нет, лифт шумит, открывая двери. К тому же мне нужно на первый этаж, в лабораторию. Значит, лестница.

Дверь на лестничную клетку. Упереться спиной в косяк, толкать себя вниз. Каждый пролёт — это марафон. Пот стекал по лицу, заливал глаза, смешиваясь с кровью из разбитого при падении носа. Но я полз. Потому что альтернативой была инвалидная коляска, сочувствующие глаза Светы и заплаканное лицо Лизы. А этого я не вынесу.

Первый этаж. Серверная и лаборатория. Замок на двери лаборатории был электронным, но я был главврачом. Код я знал наизусть. Дотащиться до панели, вбить шесть цифр левой, мёртвой рукой — та ещё задачка: пальцы не гнулись как надо, но я справился. Щёлчок. Дверь открылась.

Я вполз внутрь, подтянул ноги и закрыл дверь спиной. Вот он, мой алтарь. Лаборатория. Здесь пахло реагентами, озоном и стерильностью. Столы с микроскопами, центрифуги, холодильники с пробирками. И аппарат ЭКГ в углу — старый, аналоговый, надёжный, как кувалда.