Свадьбы не будет. Два плюс один для олигарха (СИ) - Александрия Роза - Страница 10

Девушка поднимается, выставляя по одной ноге на скользкую плитку бортика, но внезапно нога срывается, унося ее обратно в воду. Я уже делаю первые шаги, разгоняясь к ней, но Мила падает на спину, крепко прикладываясь головой. Со звуком лопнувшего арбуза девушка бессознательно сползает в воду.

Делать нечего… прыгаю в воду за ней. В голове четкое понимание, что плавать я не умею. Тем более с грузом. Рука быстро находит предплечье Милы. Я впиваюсь в него пальцами, срывая ногти другой руки, которая цепляется об угол бортика. Подтягиваю тело к себе, и лицо Милы выныривает на воздух. Я тут же перехватываю ее за подмышки, крепко прижимая к себе.

Еще немного… и мои пальцы соскользнут. Из последних сил, с выдохом из горящих легких я начинаю орать. В последний момент мою руку хватает Денис Сергеевич. Боже! Спасибо!

Скорая увозит бедную Милу с мигалками. Анастасия Ивановна едет с ней. Мы с Денисом Сергеевичем сидим, обнявшись, в гостиной, пока дети качаются на автоматических шезлонгах под присмотром Зины. Меня еще трясет от резких эмоции и действий. Адреналин из крови выходит болезненно.

Утром ко мне заходит Анастасия Ивановна. Я еще в постели, но подскакиваю тут же.

— Лежи-лежи, — шепчет она, тепло улыбаясь мне. Женщина проходит и садится в кресло у кроватки. — Мила просила передать тебе большое спасибо. И я говорю тебе большое спасибо, Яночка.

— Я сделала ровно столько, сколько сделал бы любой нормальный человек, — спросонья пытаюсь оправдаться.

— Яна, — Анастасия с усмешкой мотает головой, — ты чудесный человек. Спасибо. Огромное спасибо от нас.

— Пожалуйста. Я тоже рада, — смущаюсь, а на лице расползается глупая улыбка.

Глава 7

— Яна! — из детской доносится звонкий голос Милы.

— Иду! — кричу в ответ, застегивая кнопочки на комбинезоне Ромы.

В детской разворачивается интересная картина. Мила меняет памперс Фадею, но тот усердно пытается перевернуться, стоит ей только убрать руку с круглого животика.

— Яна, как ты это делаешь?! Он крутится как ужик маленький! Вот же! — она смешно пыхтит над малышом, пока он задорно агукает и кряхтит.

— Давай я, — смеясь, кладу Рому к Давиду в кроватку и подхожу к комоду.

— Фух! — Мила убирает с лица прядь волос, выбившихся из хвоста. — Как тяжело…

Я, не переставая хохотать с нее, быстро меняю памперс.

— Что смешного? — на пороге детской появляется Герман. Он улыбается, глядя на нас.

Сегодня воскресенье и он дома. Зину отпустили на несколько дней. У нее уважительная причина — она стала бабушкой! Мила в первых рядах вызвалась помогать. Но сегодня мой помощник — Герман.

— Вот проведешь день с сыновьями! — ехидничает Мила, размахивая скрученным грязным памперсом. — Тогда и поговорим, над кем больше смеяться надо!

Мила подбрасывает теплый кулек в руки Герману, но он спокойно принимает этот пас.

— Все! Я ушла! До завтра, Ян!

— Ага! — продолжаю хохотать с этих двоих.

Мила проходит мимо брата, подмигивая ему, а Герман только смотрит на памперс у себя в руках.

— Ведро для мусора здесь, — киваю Герману на ведро у комода.

Он смешно подскакивает и бросает туда комок.

— Так! С чего начнем? — он бодро поднимает с кровати крепенького Давида, улыбаясь во все зубы. — Гулять? — спрашивает у сына.

— Да, мы как раз одеваемся, — с теплотой наблюдаю за ними. — Ты можешь начинать переодевать Давида.

— Полностью?

— Ага.

— И памперс?

— Ага! — я сдаюсь и начинаю покатываться от смеха, запаковывая Фадея в комбинезон.

На улице конец октября. Золотая пора. В этом году осень особенно теплая и ласковая. Второе бабье лето вытаскивает всех на улицу, и я не хочу терять эти солнечные деньки. С двумя колясками, одна из которых для двойни, мы выходим на прогулку каждый день. За поселком есть отличная пешая тропа по лесу, с хорошей, утоптанной и широкой дорожкой. Там мы и проводим время.

Герман, ожидаемо, не справляется с миссией замены памперса Давиду. Мальчишки активные и развиваются с опережением. Веселый денек получается! Пока от помощников никакой пользы!

Загрузив детей в коляски, выходим с территории участка и направляемся в лес. Мы с Германом в последнее время стали больше общаться. Дети быстро растут, и он интересуется всем, что происходит. Меня он не обделяет вниманием, постоянно спрашивая о нуждах. Наши отношения стали более теплыми и глубокими… на уровне хороших друзей. И Рому он не отделяет от своих. Вообще. Даже иногда так и говорит: «Мои три богатыря!» Мне очень приятно это слышать.

Светлый лес распахивает перед нами свои двери из желтых кленовых листьев.

— Яна, — Герман очень тихо начинает, словно его что-то терзает, — никак не решался спросить тебя. Но все же.

— Герман, ты можешь спрашивать, что угодно. У меня нет страшных тайн, — нахожусь в приподнятом настроении после одевания детей.

— Хорошо, — он медленно вышагивает, гордо управляя коляской. — Где отец Ромы?

Этот вопрос спустил меня с небес на землю. Причем резко. Эта тема, действительно, не фигурировала ни разу. Как, собственно, и тема с его супругой. Про Виталика я давно забыла. И это забытье было прекрасно.

— Прости, — Герман опускает глаза, видя мою реакцию. — Можешь не говорить. Видимо, он был хорошим человеком.

Он все перекладывает на свой сценарий…

— Он козел, — тихо отвечаю, глядя на сына в коляске. От мерного покачивания, дети хорошо засыпают.

— То есть, он жив и здоров?

— Да. Жив и здоров. Пусть так и будет. Я простила его… и отпустила. — говорю и понимаю, что в груди уже не болит. Просто неприятно, сильно неприятно.

— Как он мог?

И я начинаю свой рассказ. Герман — благодарный слушатель. Ни разу не перебивает, а по его лицу видно, что он искренне сопереживает. Такая эмоциональная отдача позволяет мне выговорить то, что давно скопилось в глубине души. После истории про мой неудавшийся брак, я плавно перехожу к истории про родителей.

— Твой отец сделал большую глупость. Успех затуманил его разум. Думаю, что он давно это осознал и раскаивается.

— Я надеюсь на это, — становится очень грустно, ведь сердце так и болит за маму. — Я столько раз хотела позвонить или даже приехать. Но… всегда останавливала себя ее словами и обещанием не делать этого.

— Эти обещания… — Герман тяжело роняет голову на грудь с долгим вздохом. Наша искренняя беседа позволяет освободиться от душевного груза. — Я дал обещание своей Людмиле, — я затихаю, понимая, что он делится самым сокровенным.

— У нас долго не было детей. Я занимался карьерой. Запрещал ей рожать. А потом… она не смогла. И сердце стало ее подводить. А я, как последний идиот, начал говорить о детях еще больше, — Герман трясет головой, морщась от самого себя. — Она просила пообещать не мешать ей. Дать свободу. Люда хотела родить сама, несмотря на предупреждения врачей о слабом сердце.

***

— И я дал обещание. Все шло отлично. Сделали эко. Люда была счастлива, как и я. В доме появилась детская комната. Роды вызвали, как по плану. Мальчики родились здоровыми и крепкими. Люда не могла нарадоваться своей ролью матери. Но… — Герман громко сглатывает нервный комок, застрявший в горле, — через две недели ее сердце останавливается.

Я не могу больше сдерживаться. Слезинки одна за другой падают на рукава моего пальто. Столько горя и боли…

Герман слегка отворачивается, смахивая скупую слезу. Моя рука сама ложится на его плечо.

— Не надо сдерживаться. Слезы для того и нужны. Твое сердце не железное, дай ему свободу.

Мы окончательно останавливаемся и, неожиданно для обоих, обнимаемся. Я чувствую, как дергается его грудь. Он плачет… он выпускает все наружу. И я плачу вместе с ним. Наша боль и страдание сплетаются и уходят в землю.

— Спасибо, — Герман достает из кармана платок и протягивает мне. Мы неловко расходимся с опущенными красными глазами.

— И тебе спасибо, — вытираю мокрое лицо.