Теги. Пенталогия (СИ) - Тарасов Ник - Страница 77

– Я согласен, – сказал он тихо.

«Конечно, ты согласен, – подумала я устало. – Сейчас ты согласен на любое условие, лишь бы я не выпроводила, закрыв дверь. Через месяц ты будешь страдать и просить большего. А я буду маневрировать. И где‑то параллельно будет страдать незнакомая мне Алина, которая ни в чём не виновата… Фух! Надо же, подумается такое! Что‑то меня понесло на сентиментальность, Алина – вообще не моя забота».

Я погладила его по руке. Пару раз, коротко. И отпустила.

К двадцать девятому декабря я устала так, что засыпала, не доходя до подушки. Алексей висел фоном – два звонка в день, изредка встречи, дозированное тепло с моей стороны, нарастающая нежность с его. Сайт жил, форум рос, с рекламодателями всё было стабильно. Олеся всё ещё ходила тихая и очень послушная, после моего ора она будто слегка ужалась, но статьи стабильно проверяла трижды. Может, это и был эффект, ради которого я тогда сорвалась. Не знаю… Думать об этом не хотелось.

Отправив Олесю и Свету на долгие новогодние праздники, подкинув им премиальные, тридцать первого утром я села в междугороднее такси до посёлка. Просторная новая Волга, в которой прям пахло новизной – пластиком, тканью и полиэтиленом. Тот самый запах. Ехала одна, не «такси вскладчину», могла позволить. Я смотрела в окно, испещрённое узорами инея, на белые поля и пыталась настроиться.

«Семья, – повторяла я себе. – Просто семья. Просто несколько дней. Тебе нужно выдохнуть».

В голове у меня, как Вероники, слова «просто семья» отзывались как иностранные. Ага. У Вероники была мать, у которой каждое «как дела» означало проверку, а каждый разговор заканчивался тем, что Вероника снова что‑то делает не так.

Т – тирания.

Грёбаная тирания.

Тёплых посиделок с пирогами в биографии Вероники не значилось.

А вот у Марины – значилось. Память Марины знала путь от поселкового автовокзала до калитки наизусть. Знала, что собаку во дворе зовут Кузя, что у бабушки в соседнем в углу стоит швейная машинка «Чайка», что мама в новогодние дни печёт пироги с капустой и с картошкой, а отец молча подкладывает в твою тарелку лучший кусок еды и так же молча наливает деревенский компот.

Я заплатила таксисту и вышла возле калитки. Снег скрипел под ногами, дым из печных труб стоял столбами в безветренном небе. Калитка была не заперта – никогда не запиралась днём, я это вспомнила в ту же секунду, как протянула руку.

Кузя кинулся ко мне с радостным лаем у крыльца, узнал по‑настоящему, упёрся лапами в куртку и попытался лизнуть в лицо. Я засмеялась, сама от себя не ожидая.

Дверь распахнулась раньше, чем я успела постучать.

– Мариночка!

Мама стояла на пороге в фартуке, с мукой на щеке, и смотрела на меня так, как на меня в этой жизни ещё никто не смотрел. Без расчёта и ожидания, без какой‑либо проверки. Просто радостно, до слёз, без всякого повода, кроме того, что я приехала.

Она обняла меня прямо на крыльце, и я почувствовала, как у меня внутри, где‑то под рёбрами, что‑то отпустило. Резко, на выдохе. Без моего разрешения.

Трогательно… Даже меня такая сцена тронула.,

– Замёрзла? Голодная? Снимай скорее. Отец, Сашка, она приехала!

Из глубины дома загремело, побежало, что‑то уронили. Я стояла, прижавшись лбом к маминому плечу, чувствовала запах капусты, теста и старого чистого халата, и впервые за очень долгое время мне совершенно не хотелось ничего считывать. Ни тегов, ни подтекстов, ни мотиваций.

' Так вот оно как, – подумала я с каким‑то детским удивлением. – Так вот как это, когда тебя просто рады в семье видеть. Безусловно…'.

Баня была готова к семи вечера, того же тридцать первого. Отец сам топил, сам проверял, сам сказал «иди первая, женское дело – на чистый пар». Я зашла в предбанник, разделась, повесила одежду на деревянный крючок, который помнила пальцами раньше, чем глазами. Память Марины знала тут каждую щербинку. Где скрипит половица, где висит ковшик, где лежит берёзовый веник, замоченный с утра в тазу.

И вот что меня выбило. Я ждала чужого. Я заходила в чужую жизнь, как заходят в съёмную квартиру по объявлению – оценить, прикинуть, освоиться. А тело само знало, куда сесть на полок, как плеснуть на каменку, чтобы пар пошёл мягкий, а не злой.

Жар навалился сразу, плотно, обволакивая. Я закрыла глаза и… просто наслаждалась, не считывая ни с чего и ни с кого (хотя никого рядом и не было). Никаких тебе тегов. Только я, дерево и ароматный горячий воздух.

Мать вскоре присоединилась ко мне, охая. Похлестала меня веником по спине, по плечам, по ногам, приговаривая что‑то про «совсем худая стала в своём городе, не ешь там ничего». Я лежала на полке лицом вниз, чувствовала, как разбухает кожа от пара, и думала о том, что в прошлой жизни Вероника платила за спа дофига и больше и не получала и десятой доли вот этого…

– Ма… – слово непривычно началось вырываться из моих уст. И даже не потому, что я его не использовала в повседневной речи, а потому, что мама – не моя. Но… в то же время – моя.

Вот такой вот парадокс.

– Мам, хватит, забьёшь же насмерть, – засмеялась я.

– И хорошо. Меньше дёргаться будешь, – отозвалась она довольно, засмеявшись в ответ.

За стол сели часов в десять, чуть пораньше. Бабушка тоже была с нами. Она пришла из своего дома ещё засветло, до бани – маленькая, шустрая, в цветастом платке. Она ввалилась в сени, потопала валенками, скинула снег и сразу начала командовать.

– Танька, ты пироги‑то достала? Стынут же! Сашка, не лезь руками, кому говорю! Мариш, иди сюда, дай я на тебя погляжу.

Она взяла меня за подбородок сухой цепкой рукой, повертела голову туда‑сюда, прищурилась.

– Городская стала. Фу‑ты ну‑ты. Глаза вон подвела. Ну красивая, чё. В меня.

– В тебя, ба, – согласилась я.

– А то, – хмыкнула она довольно.

Наш новогодний стол был такой, какой в моей прошлой жизни я видела только в передачах про «настоящую русскую кухню» – снятых в павильоне, с реквизитом. Пироги с капустой, пироги с картошкой, холодец, квашеная капуста с клюквой, солёные грузди, варёная картошка с укропом и нарезанной ломтиками селёдкой, и посреди всего этого – запечённая в печи курица, от которой шёл пар. Отец сидел во главе стола. Не потому, что кто‑то ему это место назначил. Просто оно было его, и это понимали все, даже Кузя, который улёгся у его ног. Он был не чисто сторожевой пёс снаружи, а – то тут, то там. Везде.

– Ну, – сказал отец негромко, и за столом стало тихо. – Ещё раз с приездом, дочь. Мы очень счастливы тебя видеть.

Он поднял стопку. Мама – свою рюмку с наливкой. Бабушка лихо опрокинула свою первой, не дожидаясь, и крякнула.

– Мам, ты хоть чокнись для приличия, – заметила мама, обращаясь к бабушке, которая, собственно, и была матерью мамы.

– А чё чокаться, когда наливка стынет? Не бывать такому, – отрезала бабушка.

Я засмеялась. По‑настоящему, не из вежливости. Сашка фыркнул в свой компот. Современные газировки и соки у нас на столе тоже стояли, обстановка не выглядела а‑ля тематическая вечеринка девятнадцатого века. Но… компот был. Его тут любили.

Сашке было четырнадцать, и он сидел напротив меня с видом человека, который очень хочет казаться взрослым и очень от этого страдает. Долговязый, с пробивающимся над губой пушком, в свитере, который явно вязала бабушка. Память Марины подсказывала: умный мальчишка, тихий, читает много, в школе по математике первый.

По ходу застолья, когда взрослые стали смотреть по телевизору предновогоднюю муть, я поймала брата в его комнате, куда он отлучился, заскучав.

– Сань. Чё‑как? Расскажи, как живёшь.

Он насупился, плюхнулся на стул.

– Нормально живу.