Теги. Пенталогия (СИ) - Тарасов Ник - Страница 6

Когда я в очередной раз нажал кнопку «Сохранить» и снял наушники, за окном уже была глубокая ночь.

Марина

Девятое марта. Звонок будильника моей Нокии звучал так, будто внутри неё кто-то медленно пилил консервную банку. Я суматошно шарила рукой по табуретке, не открывая глаз, и с сожалением думала о том, что в моей прежней жизни меня будила «Алиса» голосом джазовой певицы. А сейчас этот ужасный звук пилы, как по банке. Спасибо тебе, эпоха.

Жанна тихонько посапывала на соседней кровати, обняв свою подушку, как самого родного человека. Рядом с кроватью на полу валялась её туфля, одна-одинёшенька. А вот вторую, не исключено, что, она оставила где-то в качестве вещдока вчерашних похождений. Прям как Золушка!

Я села, стараясь не делать резких движений — привычка меня сорокалетней. Пружина под задницей снова ткнулась мне под копчик, но я к ней, кажется, уже почти привыкла, что само по себе было тревожным симптомом. Сегодня предстоял поход на журфак. Кафедра. В памяти всплыла Нина Павловна. И диплом, который вчера вечером так удачно отправился у меня в мусорное ведро.

М-да, Кустова, ты просто гений. Сожгла мост, а как реку будешь переходить еще не придумала.

Я открыла шкаф. Снова это унылое полотно. Серая водолазка, чёрная юбка до колена, туфли без каблука с круглым тупым носом. Одеваясь, я ловила себя на том, что ищу взглядом отсутствие пуш-апа и несуществующий браслет. В моей прошлой жизни перед эфиром меня по часу мучил стилист, наносила какие-то кремы и масла визажистка по имени Карина, у которой была собственная студия на Патриках. А тут — водолазка, пахнущая стиральным порошком «Миф», и блеск для губ, найденный в косметичке донорки. «Буржуа», между прочим. По местным меркам — почти что статус.

— Ну, привет, замухрышка, — сказала я печально своему отражению в зеркале.

Зеркало мне почему то промолчало. Видимо, согласилось.

Журфак ТюмГУ встретил меня тем самым особым запахом, который я уже давно забыла как класс — мел, линолеум, мокрые куртки и чьи-то приторные духи «Может быть». На доске объявлений трепыхались бумажки, прикнопленные обычными канцелярскими кнопками. Расписание пересдач, какое-то объявление о поездке в Тобольск и как изюминка «кружок поэзии». Боже мой, кружок поэзии.

Студенты сновали туда-сюда. Джинсы с заниженной талией, кожаные куртки, у девчонок блестящие заколки-крабики и блеск для губ, тот же самый «Буржуа», у каждой второй. Парни в свитерах крупной вязки. Один пробежал мимо меня с кассетным плеером на поясе. Я едва не остановилась, чтобы поглазеть. Плеер. Кассетный. В моём времени такие лежат разве что в музеях.

Кафедра журналистики пряталась в самом конце коридора. Я тихо постучала.

— Войдите.

Нина Павловна сидела за столом, заваленным какими-то распечатками. Шестьдесят с копейками, серый каре, очки на цепочке, кофта в катышках. Взгляд пронизывал до костей, как настоящий рентген. Такие взгляды я видела у налоговой инспекторши, которая в две тысячи семнадцатом чуть не закрыла мою студию.

— Вершинина. Садитесь. Ну, как у нас с дипломом?

— Нина Павловна, — я села, сложила руки на коленях, как примерная отличница. — Я хочу сменить тему.

Ее очки медленно поползли вниз по переносице. Бровь поднялась. Одна. Левая. Этого было вполне достаточно.

— Марина. У вас же два месяца до защиты.

И вот тут во мне что-то щёлкнуло. Не в висках, а где-то ближе к затылку, как реле. Над сединой Нины Павловны, вдруг, вспыхнула полупрозрачная строчка:

[Сопротивление: высокое]

[Точка давления: репутация кафедры]

Я моргнула. Строчка не исчезла, повисела ещё секунду и медленно растворилась. Внутри стало горячо и собранно, пришло то самое состояние, в ктором я двадцать лет выходила в эфир, и продавала рекламодателям воздух по цене кислорода в реанимации.

— Нина Павловна, — голос мой пошёл ровно, на низах, как меня учил когда-то режиссёр Гольдберг. — Старая тема — это просто компиляция. Её защитят на четвёрку и забудут уже через неделю. А я предлагаю работу о технологиях скрытого управления повесткой в региональных СМИ. С кейсами и анализом, с методикой, которой пока ни у кого, на курсе и в помине нет…

Я говорила минут десять, не торопясь, аккуратно подкидывая ей слова «рейтинг кафедры», «межвузовская конференция », «публикация в сборнике». Я точно знала, куда жать. Академики — это ведь те же люди, у них тоже есть тщеславие, только оно носит очки на цепочке.

[Сопротивление: снижается]

[Интерес: растущий]

— Ну.,. — Нина Павловна сняла очки, потёрла переносицу. — В принципе, вы уверены, что вы успеете?

— Успею.

— Хорошо. Принесите мне план, в четверг.

Я кивнула и встала. Дошла до двери, почти что ровно.

В коридоре меня по-настоящему накрыло.

Сначала ноги. Они стали как будто вообще не мои — чьи-то чужие, ватные, в чужих туфлях. Потом в глазах у меня поплыло, края коридора потемнели, а центр покрылся рябью, как картинка на старом «Горизонте», когда антенну крутят. Я едва успела сесть на холодный, крашеный масляной краской, с облезлыми проплешинами и мелкими трещинами подоконник.

Дыши, Кустова, дыши глубже, дура.

Внутри было такое чувство, будто кто-то вытащил пробку и всю меня слил в раквину. Эта усталость была не от бессонной ночи и не от стресса, это было что-то совсем другое, какая-то точечная пустота, как после двенадцатичасового монтажа, когда мозг ещё работает, а тело уже трупик.

Получается, что теги не бесплатны. Логично. Бесплатный только сыр в мышеловке.

— Маринк, ты чего тут сидишь, как привидение?

Передо мной стояла рыжая девушка. Острое лицо, лисьи глаза, веснушки, которые она явно ненавидела и пыталась замазать тональником на тон светлее. Олеся Краснова. Память донорки тут же подсунула мне картинку: мы в одной группе, она вечно списывала у меня по зарубежке, но за глаза называла «занудой».

[Любопытство: высокое]

[Искренность: средняя]

Над её головой надпись повисела секунду и ушла. Я выдохнула. Пока бесплатно. Видимо, у меня есть какой-то лимит, глубоко лезть нельзя, а на верхних слоях оно само считывает. Нужно запомнить как это работает.

— Голова закружилась, — я слабенько ей улыбнулась, подстраиваясь под образ. — С Нинкой воевала.

— О-о-о, — Олеся села рядом, плечом задела меня. От неё пахло жвачкой «Орбит» и сигаретой, которую она по всей видимости не так давно выкурила. — И как, выжила?

— Уговорила сменить тему.

— Да ладно? — Олеся уставилась на меня так, как будто я при ней умножила в уме семизначное число. — Нинку? Уговорила? Маринк, ты что, головой ударилась где-то?

— Ударилась, — согласилась я. — Пойдём, что ли, поедим. Я сейчас просто умру.

— Жиза, — обрадовалась Олеся.

Студенческая столовая встретила очередью из студентов, держащих перед собой подносы и ароматами жареного лука и компота из сухофруктов. Тётка в белом колпаке большим половником разливала первое по тарелкам. Цена порадовала: суп аж «целых» двенадцать рублей. Котлета с пюре двадцать, за компот три. Я машинально перевела всё это в свои деньги и едва не заржала вслух: бизнес-ланч на Патриках стоил у меня как две недели обедов в этой столовой.

Котлета была какая-то странная. не сказать, что не вкусная, но… я давно таких не ела, а вот пюре оказалось комкастое. Белый хлеб был слегка заветренный, но внутри мягкий, с поджаристой нижней коркой. Я ела молча, в три горла, и понимала, что моё молодое тело имеет на эту еду собственное мнение, ни с кем не согласованное. Оно, кажется, было просто счастливо этому гастрономическому чуду.

Олеся трещала без умолку. Кто, с кем, куда, сколько и главное — на ком. Я кивала ей и параллельно думала совсем о другом.

Букмекерская контора. В Тюмени. Две тысячи пятый год. До закона о букмекерах осталось полтора года. Точки обязательно есть, их просто нужно найти.