Теги. Пенталогия (СИ) - Тарасов Ник - Страница 2

Я медленно посмотрела на свои руки. В горле у меня тут же пересохло. А где же мой аккуратный нюдовый маникюр, за который я отдала пять тысяч в салоне на Покровке? И где моё кольцо с сапфиром, которое я купила себе на сорокалетие? Вместо них я видела короткие, неровно обгрызанные ногти, тонкие запястья и бледную кожу с едва заметными веснушками. Это были руки какой-то девчонки, которая слишком уж много нервничает и, по всей видимости, слишком мало ест.

На табуретке у изголовья дивана лежал телефон. Синий пластиковый корпус с пузатыми кнопками и совсем крошечным монохромным экраном. Nokia 3310. Тот самый «кирпич» из эпохи мезозоя. Я потянулась к нему предательски дрожащими пальцами и нажала центральную клавишу.

7 марта 2005 года. 08:42.

Мне резко стало мало воздуха. Я глубоко вдохнула, лихорадочно пытаясь унять подступающую панику.

И вот тогда у меня в голове произошёл самый настоящий взрыв.

Тюмень. Улица Республики. Съёмная «однушка», которую мы делили с Жанкой, потому что так было дешевле. Я… я что, Марина Вершинина? Молодая студентка? Это что же такое получается? До того момента, как я буквально только что захлебнулась в Сиамском заливе остался двадцать один год.

Дверь ванной с грохотом распахнулась, выпустив в комнату облако пара с ароматом дешёвого яблочного шампуня. Жанна вышла, обмотанная серым полотенцем, и вытирая себе лицо краем халата.

— О, воскресла, — она кивнула мне, щурясь от яркого света из окна. Лицо у неё было припухшим, с темными кругами под глазами — явные следы вчерашней тусовки. — Маринк, ты чего такая бледная-то? Опять свой диплом до трёх ночи строчила, что ли? Бросай ты это дело, отличница. От этих букв только геморрой и ранние морщины бывают.

Я смотрела на неё и видела перед собой не просто соседку, а… Жанна Кольцова. Четвёртый курс филфака. Темперамент — холерик, склонность к авантюрам высокая, но преданность абсолютная, если только не просить у неё денег в долг. Эта вся информация всплывала у меня в голове пластами, накладываясь на мою личную память. На ту самую, с которой я прожила все свои сорок четыре годика.

— Жанна, — мой голос прозвучал непривычно высоко. — Который сейчас час? — спросила я первое, что пришло наугад, лишь бы не молчать.

— Глаза разуй, на трубе своей посмотри, — она лениво махнула рукой в сторону Нокии. — Почти девять уже. Давай, шевелись, ты же сама вчера говорила, что хочешь что-то там в дипломе переделать.

Я медленно встала. В голове у меня была полная каша, ноги ватные, а пол под моими ступнями казался холодным и каким-то липким, что ли. Тело было чужим, слишком лёгким, даже почти невесомым. Ни привычного дискомфорта в суставах, ни тяжести в плечах.

В ванной я первым делом заперлась изнутри на защёлку. Зеркало над раковиной было чуть мутным и в мелких чёрных точках. Я смыла с лица остатки сна холодной водой и подняла голову.

Кто ты вообще такая? И куда делась уверенная в себе Вероника Кустова?

На меня из зеркала смотрела серая мышь.

Волосы цвета пыльной соломы, стянутые в унылый хвост. Лицо круглое, какое-то детское, с парой прыщиков на подбородке. Это и была Марина Вершинина, та самая студентка-отличница, которая боялась громко дышать в присутствии преподавателей.

— Боже, — прошептала я. — Какой кошмар.

В дверь ванной требовательно постучали.

— Марин, ты там что, уснула? — голос Жанны стал чуть резче. — Ты там вообще живая?

Я сдвинула защёлку и открыла дверь. Жанна стояла прямо передо мной, придерживая полотенце на груди. Я посмотрела ей в глаза, лихорадочно пытаясь сообразить, что бы такое ей сказать, и вдруг…

Прямо над её головой, в воздухе, на одну секунду вспыхнула полупрозрачная строчка. Буквы в ней были чёткими, словно титры в монтажной программе:

[Беспокойство: искреннее]

Я моргнула, и эта надпись тут же исчезла.

— Ты чего на меня так смотришь? — Жанна нахмурилась, отступая на шаг назад. — Будто меня в первый раз видишь. Или я и впрямь так плохо выгляжу после вчерашнего «Адмирала»?

— Всё нормально, Жан, — я потёрла глаза, списывая эту галлюцинацию на шок от моей реинкарнации. — Голова у меня просто кружится. Наверное, и правда пересидела за дипломом.

— Всё с тобой понятно… Иди на кухню, там в холодильнике кефир. Он от такого тоже помогает.

Три шага от порога и до окна и вот, собственно, и вся наша кухня. Обои в мелкий цветочек, местами пожелтевшие от времени и кухонного жира, старая плита всего с двумя конфорками. На подоконнике стояла пустая банка из-под майонеза, в которой одиноко скучала засохшая роза.

В холодильнике обнаружилась только бутылка кефира, половина батона в полиэтилене и одинокий кусок сыра, края которого уже начали сворачиваться в трубочку. И никакой тебе кофемашины и свежеобжаренного зерна.

Я нашла на полке банку «Нескафе Классик» ту самую, с красной крышкой. Внутри были гранулы, пахнущие чем угодно, но только не кофе. Марина-донор, видимо, считала эту бурду верхом утренней бодрости.

Я включила чайник. Он долго и натужно свистел, прежде чем наконец-то закипеть. Я насыпала две ложки этой химии в кружку с надписью «Любимая внучка» и залила всё это кипятком.

Первый же глоток обжёг мне язык. Вкус был просто чудовищным, но тепло, разлившееся по пищеводу, всё же немного привело меня в чувство.

Я села на табуретку, вырвала листок из лежащей на столе тетрадки в клетку и взяла шариковую ручку, привычно сжав пальцами её гранёный пластиковый корпус.

Печатными буквами, очень медленно, с расстановкой, чтобы наконец-то погрузиться в саму суть, я вывела на бумаге:

Я УМЕРЛА 14 ЯНВАРЯ 2026 ГОДА. Я ЖИВА 7 МАРТА 2005 ГОДА. И ЭТО НЕ СОН.

Я дважды подчеркнула последнюю фразу, так сильно надавив на ручку, что бумага в одном месте прорвалась.

Это была моя база. Точка отсчёта. Мне сорок четыре года, и я заперта в теле Марины Вершининой, какой-то двадцатидвухлетней девчонки из Тюмени. У меня (или у неё?) нет ни денег, ни влияния, нет моей команды и моей квартиры. Зато у меня есть память о том, что произойдёт в ближайшие двадцать лет. И ещё был какой-то странный глюк с субтитрами.

Спокойно, Кустова, дыши.

Я сделала ещё один глоток омерзительного кофе.

Паниковать сейчас нельзя. Нужно отталкиваться от вводных, какими бы они там не были. 2005 год это время больших возможностей и ещё больших глупостей. До первого кризиса ещё целых три года. До появления нормальных соцсетей в их привычном виде столько же. Телевидение пока ещё правит миром, и абсолютно всё решается через нужных людей в нужных кабинетах.

Я отлично знала, как строить карьеру, как манипулировать чужим вниманием, как заставлять людей покупать, продавать, верить, восхищаться и ненавидеть ровно по расписанию. В две тысячи двадцать шестом я была настоящей акулой в океане: холодном, перенаселённом, цифровом океане. Здесь же, в две тысячи пятом, с моим багажом знаний, привычек и пониманием того, как устроен мир будущего, я могу быть мегалодоном в каком-то детском бассейне… Слишком большой, слишком зубастой, слишком опасной для всех этих людей с кнопочными телефонами, пейджерами и модемным интернетом.

— Ладно, — тихо прошептала я, глядя на свой листок и, чувствуя, как внутри медленно поднимается знакомый азарт. — Посмотрим, что из всего этого получится.,.

Из комнаты вдруг донёсся грохот, Жанна там явно уронила фен, а следом послышалось раздраженное:

— Да твою ж мать, блин…

Я невольно усмехнулась. Жизнь продолжалась, совершенно не замечая того, что в этой обшарпанной квартире только что изменился сам порядок величин. Мир пока ещё жил по старым правилам. Просто никто, кроме меня, не знал, что срок их годности уже истёк.

Я аккуратно сложила листок вчетверо и спрятала его в карман джинсов. Пора было всё же выходить в этот старый-новый мир. Как минимум, сначала надо разобраться, что там у меня за проблемы с дипломом.

Глава 2

Артём