Теги. Пенталогия (СИ) - Тарасов Ник - Страница 121

Вскоре вошёл он. Сергей Владимирович, доктор, который выхаживал мой травмированный череп. На этот раз он не стал садиться напротив и разыгрывать задушевную беседу. Просто глянул на монитор, потом на меня, кивнул сам себе, будто подтвердил какую‑то свою догадку.

– Перенервничали. Оно и понятно. – Он говорил ровно, без нажима, буднично, будто за смену таких сцен насмотрелся до отупения. – Больше сегодня посетителей не будет. Отдыхайте. Разговаривать начали – это хорошо, это большой шаг. Остальное подождёт. Никто вас торопить не станет.

Над ним снова вспухло цветное пятно с рваными краями, дёрнулось, попыталось выдать надпись – [Спок… Забо…] – и растеклось раньше, чем я успела прочесть. В виске снова кольнуло иголкой, коротко и болезненно. Я закрыла глаза, чтобы не смотреть на это мигание, чтобы не платить болью за каждую попытку разглядеть.

Отдыхать. Ага. Легко сказать.

Меня только что навестили три женщины, судя по увиденному и услышанному – близкие, родные; а я не узнала ни одну и вдобавок обозвала их чужими прямо в лицо. Ну… я просто сказала правду. То, что чувствовала. Ведь в этом и суть процесса реабилитации вроде как…

И над каждой висел кровавый оскал высочайшей тревоги. И я лежу тут пластом, не в силах проверить, кто прав – мои слезящиеся глаза или взбесившийся прибор под черепом, который то ли пророчит беду, то ли выжил из ума вместе со мной.

Прекрасное начало новой жизни. Или продолжение старой. Или чёрт разберёт, какой именно жизни, потому что своей я сейчас не помнила ни на грош. Начиная со своего имени. Пока не подсказали…

А что, если…

Если всё это глобальный заговор?.. Или… или я попала в ситуацию из фильма Нолана?

А волчка‑то и не видно…

Блин… ну дела… Имени своего до сих пор не осознаю, но Нолан вспомнился, и волчок… Есть надежда!

Я провалилась в сон, не заметив как. Просто моргнула – и темнота.

Следующие несколько дней смазались в одну вязкую полосу. Я спала больше, чем бодрствовала, и сон этот был работой, тяжёлой и обязательной, ничего общего с отдыхом. Просыпалась от того, что менялась капельница, и… не только капельница… или кто‑то тихо возился у монитора, или в коридоре роняли металлический лоток. Лежала пластом, смотрела в белый потолок с квадратными панелями, считала эти панели глазами и пыталась думать.

Думать получалось урывками. Мысль начиналась бодро, добегала до середины и растворялась, как сахар в кипятке, и я снова уплывала в темноту, не додумав. Это бесило больше всего. Где‑то внутри я интуитивно чувствовала, что раньше умела думать быстро и цепко, что голова у меня была инструментом острым и надёжным, а теперь инструмент затупился, оброс ржавчиной, и им нельзя было отрезать даже простой мысли.

Тело понемногу оживало.

Вскоре мне убрали кислородные трубочки из носа, и дышать самой оказалось неожиданно легко. Пластиковую прищепку время от времени переставляли с пальца на палец – кожа под ней успевала отдохнуть, но надолго без неё меня пока не оставляли. Капельница никуда не делась, хотя пакеты меняли уже заметно реже. Меня стали реже переворачивать – видимо, я и сама всё чаще начинала ворочаться во сне. И еда! Разрешили сначала воду, а потом и обычную больничную еду. Не подумала бы, что простое картофельное пюре с котлетами может казаться почти деликатесом.

Сергей Владимирович заходил дважды в день. В очередной визит он сел на стул у кровати и провёл со мной беседу, которой я и боялась, и ждала одновременно.

– Ну что, давайте разбираться… – он сцепил пальцы в замок, посмотрел на меня внимательно, изучающе; тон был очень доброжелательный. – Итак, ещё раз напомню. Вас зовут Марина. Марина Вершинина. Вам двадцать три года. Я вам это говорю потому, что вы, судя по всему, сами до сих пор не очень в этом уверены. Верно я понимаю?

Я моргнула. Марина Вершинина. Имя упало куда‑то в пустоту и не отозвалось ни звоном, ни малейшим шевелением. Пустая коробка с чётко выведенной надписью на боку, а внутри – гулкое ничего.

– Да, вы правы… Я не чувствую это имя как часть своей идентичности…

Глава 9

Марина

– На вас напали, – продолжал он тем же спокойным голосом. – Вас ударили по голове тяжёлым предметом. Вы получили закрытую черепно‑мозговую травму. Была гематома, развился отёк мозга. Вы пробыли без сознания довольно долго. Оперировать, к счастью, не пришлось. Обошлись консервативным лечением, и это очень хорошая новость, поверьте мне. Организм у вас крепкий, молодой, справился. Мы только помогли.

Он помолчал, давая мне переварить, не торопясь.

– А теперь про голову. То, что вы никого не узнали, – это не приговор и не навсегда. Называется посттравматическая амнезия… После такого удара мозгу нужно время, чтобы, скажем так, разложить всё по полкам обратно. Файлы на месте, а вот доступ к ним временно потерян. По опыту, память обычно начинает постепенно возвращаться. Скорее всего, кусками, не по порядку, вперемешку. Что‑то вспомните раньше, что‑то позже. Что‑то из детства всплывёт прежде вчерашнего дня. Такое бывает довольно часто после подобных травм. Не пугайтесь, если полезет бессвязица, обрывки, странные картинки.

– Долго это, – выдавила я. Не вопрос даже, а так, проверка, разработка языка, чтобы начал уверенно слушаться.

– По‑разному бывает. – Он не стал врать, не стал сюсюкать, и за это я мысленно поставила ему зелёную галочку. – Ещё несколько дней полежите здесь, под наблюдением, пока острый период точно пройдёт. Потом, если положительная динамика сохранится, переведём вас в неврологию, в обычную палату. Там уже будете спокойно восстанавливаться, недели две, может, три‑четыре. Как пойдёт, как голова решит.

Я слушала и пыталась в очередной раз пропустить через себя факты, как пропускают через фильтр питьевую воду. Напали. По голове. Отёк мозга. Кома. Амнезия. Несколько дней тут, потом неврология. Марина Вершинина, двадцать три года.

Ни одно из этих данных не грело. Все – про какого‑то постороннего человека, за которым я почему‑то наблюдала из‑под чужого травмированного черепа, как из зала за актрисой на сцене.

Ночи в реанимации были хуже дней. Днём хоть кто‑то постоянно заходил в палату: менял капельницы, сверял показания монитора, гремел металлическими лотками, негромко переговаривался с коллегами. За дверью катили каталки, хлопали створки, иногда быстрым шагом проходили врачи. Эта бесконечная больничная суета почему‑то успокаивала. Пока вокруг двигались люди, казалось, что мир ещё существует.

Ночью всё менялось. Не становилось тихо – просто больница начинала звучать иначе. Размеренно попискивали кардиомониторы, где‑то за стеной шипел аппарат искусственной вентиляции, изредка доносился чей‑то кашель или короткий вскрик, после которого в коридоре ускорялись шаги и негромко переговаривался персонал. Потом всё снова затихало до ровного электронного дыхания приборов. Я лежала в этой полутьме и не понимала, сплю я или бодрствую, потому что и во сне, и наяву передо мной плыло одно и то же – белый потолок, размытые лица, обрывки чужих слов.

Один раз мне почудилось, что надо мной склонилась мать в платке и что‑то шепчет. Я даже попыталась поднять руку, но это оказалась ночная санитарка, поправлявшая одеяло. Над её головой мигнуло блёклое серое пятно без надписи, дёрнулось и тут же погасло. Я закрыла глаза обратно.

В общем, на третий день после пробуждения с утра сняли мочевой катетер. Потом разрешили впервые сесть на край кровати. Голова сразу поплыла, пол качнулся, будто я оказалась на палубе корабля. Медсестра терпеливо дождалась, пока это ощущение пройдёт, подставила локоть и помогла сделать первые несколько шагов. До туалета было всего метров десять, но мне показалось, что я преодолела марафон.

Первое время я ходила только с чьей‑нибудь поддержкой. Стоило отпустить локоть медсестры, как ноги становились чужими, а мир начинал слегка покачиваться. Но с каждым разом получалось всё увереннее. Позднее я уже сама дошла до туалета и обратно, держась за стену только для собственного спокойствия. Тогда же мне впервые разрешили принять душ. Недолго, под присмотром медсестры и сидя на специальном стуле. Никогда бы не подумала, что обычная тёплая вода может подарить столько счастья.