Баллада о павших драконах (ЛП) - Паркер Сара А. - Страница 55

Гортанный стон вырывается из моего горла, искажая лицо в порыве к свободе.

Он бросает ее безжизненные половинки и разворачивается, вылетая из клетки еще до того, как они касаются пола.

Я падаю на то, что осталось от моей прекрасной маленькой Ней, касаясь ее рваных краев, кровавого пятна, изгиба клюва. Я прижимаю ее к груди, прижимаю к самому сердцу — раскачиваясь.

Крича.

Я не слышу, как закрывается дверь клетки.

Не слышу, как он уходит.

Не слышу никаких других звуков, кроме бесконечного воя, который раздирает мне горло и заставляет ребра казаться слованными.

Пока не остается ничего.

Я прижимаюсь ладонью к стене, позволяя ей принять на себя..

Я прижимаюсь ладонью к стене, позволяя ей принять на себя мой вес, и делаю полный вдох — здесь, глубоко под землей, воздух такой холодный и свежий, будто пьешь воду из древнего колодца.

— Hugth att, aht mahn uhn-ah.

Слова скрежещут, проходя через иссушенное горло, и стена откликается на них, послушная мягкому ответу Булдера. В ней как раз достаточно места, чтобы вогнать факел — деревянное древко, покрытое серебряными рунами, которые так отчетливо сияют в тусклом, пыльном свете. Рунами, увековечивающими его горючесть.

Я щелкаю крышкой своего огнива и наклоняю пламя так, чтобы оно вцепилось в веревку, обмотанную вокруг факела. Игнос распознает подношение, закипает в алчном восторге и обвивает его своей пастью.

Теплое сияние озаряет небольшую спальную нишу. Без солнечного света, да, но так глубоко под поверхностью — это будет одно из немногих безопасных мест для сна, когда наступит время лунных падений. Я отталкиваюсь от стены, покачиваясь. Не смею отойти, пока голова не перестанет кружиться.

Медленно прохожу через небольшую общую зону — она только что высечена и отчаянно нуждается в уборке. Простая, но практичная, с выдолбленным в земле очагом и ярусами сидений по краям.

Пара подушек — и все изменится. Так всегда говорила Мах. Я смахиваю каменную пыль с волос и бороды, двигаясь по короткому входному туннелю на звук текущей воды. Выходя на мрачный берег подземной реки, чувствую новый приступ головокружения и опускаюсь на корточки.

— Черт побери, — бормочу я, глядя в землю.

Стараюсь дышать ровно, краем глаза замечая деревенских жителей: они движутся по тропе вдоль реки, перетаскивая мягкую мебель, личные вещи и урны с припасами в жилища, которые я обтесывал последние несколько деев.

Их здесь под сотню вдоль берегов глубокой подземной реки, а арочные мосты, соединяющие стороны, надеюсь, вселят чувство общности и помогут сохранить рассудок.

Несмотря на подготовку, я с тяжелым сердцем осознаю, что многие выйдут из бункеров не такими, какими вошли. Особенно выходцы из моего королевства, привыкшие к солнцу.

Я кручу головой, сцепляю руки на затылке и закрываю ноющие глаза. Перед взором сразу встает Рейв, какой я видел ее в отражении зеркала. Когда она сказала, что Эллюин все еще любит меня…

Глаза распахиваются.

Рыча, я поднимаюсь, переполненный новой решимостью продолжать.

Двигаться.

Быть чертовски занятым.

Визг колес заставляет меня повернуться влево: крупный фейри толкает тележку с факелами. Он кивает и сваливает груз на тропу с грохотом, который разносится по высоким стенам туннеля. Куча достаточно большая, чтобы я мог осветить следующие несколько жилищ.

— Спасибо, — говорю я, и он прижимает кулак к груди.

Я только собираюсь нагнуться, чтобы поднять два факела, как он прочищает горло и отходит в сторону, открывая…

— Дерьмо, — цежу я, качая головой при виде Сихарны — живот выпирает под свободной туникой, на руке висит нагруженная корзина. Сихарна, более тысячи ступеней под землей, в бункере, куда ей запрещено соваться до самых родов!

Я открываю рот, чтобы высказаться…

— Только попробуй, — отрезает она, глядя глазами, похожими на твердые мшистые камни. Несмотря на разницу в цвете, они слишком напоминают Вейю, когда та берет меня в свой безапелляционный оборот. — Попробуй сама походить, когда череп ребенка заклинило в тазу так, что едва можешь выдавить смешок, не обмочившись.

Создатели.

— Чем скорее я убежу его явиться в мир, тем лучше. — Она ковыляет вперед, откидывая за плечо косу с перьями, и проходит мимо фейри, который уже пятится с пустой тачкой. — Ходьба помогает.

Хоть мне и хочется поспорить, я дорожу своей жизнью.

Она сует корзину мне в грудь.

Я заглядываю внутрь: несколько небольших буханок хлеба с семенами и что-то, завернутое в провощенную ткань. Вероятно, мясо и сыр, судя по аромату, от которого воротит, — одна мысль о еде заставляет бороться с тошнотой.

— Хоть я и ценю этот жест…

— Каан Вейгор, не смей отказывать мне в моем состоянии, — рычит она — такое отчитывание я слышал только до того, как мы потеряли Мах. — Я прошагала тысячу ступеней, чтобы накормить твою жалкую задницу. Сама заворачивала мясо и сыр. Это самое близкое к домашней еде, что я могу приготовить. Мог бы хоть булку со мной разделить.

— Создатели, Сихарна. Ты победила. — Я ставлю корзину на тропу, оглядывая свои запыленные тунику и штаны. Впрочем, руки и плечи не лучше: покрыты потом и грязью так, что едва вижу собственные шрамы. — Только… дай немного прийти в себя.

Я прошу Булдера высечь у реки скамью со спинкой; голос мой звучит как изнуренный хрип, отчего Сихарна складывает руки на груди, глядя на меня так, будто собирается оттащить за ухо на поверхность.

— Присядь, прежде чем отправишь меня в могилу раньше времени, — рокочу я, получая в ответ неразборчивое бурчание — она направляется вниз по лестнице, к берегу реки, где я сам недавно пил.

Вдали от теплого света факелов атмосфера холодная и жуткая, от нее по спине бегут мурашки. Вода несется мимо, словно жидкие чернила, пока я опускаюсь на корточки, чтобы сполоснуть руки в ледяном потоке, наблюдая за жителями на ближайшем мосту. Плещу водой в лицо, страдая от далекого скрежета и стона Булдера, смещающего породы вокруг нас; его подталкивают другие бусины стихий, работающие в других частях бункера, хотя он и выражает недовольство их небрежным диалектом.

Пью из сложенных ладоней, холодная вода успокаивает горло, пока я подавляю его песню — тон напоминает времена, когда я был маленьким и напуганным, запертым в темной норе, из которой, как ожидалось, я должен был вырваться. Или умереть при попытке.

Тогда я не понимал, почему он казался таким отчужденным. Мало я знал, что поначалу он таков со всеми.

Булдер чтит преданность. Те, кто не тратит время и усилия, чтобы правильно сформировать его слова, получают в ответ такое же отношение. Будто он взвешивает характер с каждым грубо отесанным словом.

Плещу еще воды на лицо, смывая грязь, и думаю о фазе, когда впервые посетил эту деревню. Когда узнал секреты, вложенные в родословную Мах, и нашел ритм сердца Булдера.

Понял, что формирование — это искусство.

В ту же фазу я вскрыл каменную душу Булдера и обнаружил там ворох слов, слишком мощных, чтобы их созерцать. Словно схватил древний сундук, полный лирических сокровищ, что давили на меня с тех пор.

Никто не должен обладать такой силой.

Встряхнув руками, прочищаю горло и поднимаюсь по лестнице туда, где на скамье сидит Сихарна. Подняв брови, она опустошает корзину, разворачивая свертки с мясом и сыром.

Я только устраиваюсь рядом, как она достает большой сверток в сарже и протягивает мне.

— Что это?

— Что бы ты ни заказывал у Луика. — Она хмурится, глядя на живот, и разминает основание ладонью, отчего кожа вокруг глаз собирается в складки напряжения. — Кори приглядывала за ним, ждала твоего возвращения на поверхность, чтобы отдать. Подумала, это послужит напоминанием, что поверхность еще существует.

Меня пронзает жалость.

— Извини. — Я откладываю сверток. — Время здесь летит незаметно.

— Ты пашешь уже деи, Каан. — Ее взгляд клеймит меня. — Тебе нужен отдых. У нас полно циклов, чтобы закончить это. Простая задача, раз уж нам так повезло с твоей помощью.