Системный Кузнец XIII (СИ) - Мечников Ярослав - Страница 48

— Мне нужен ответ, Кай, — сказал он. — И нужен он сейчас.

Я молчал долго, прокручивая всё это в голове, и оно не прокручивалось. Стояла глухая стена, за которую мысль не шла. Я перестал думать головой и попробовал прислушаться к тому, что внутри, в груди — как оно отзывается на слова старика, чего хочет само.

— Если я соглашусь, — сказал я тихо. — Пути назад уже не будет?

Иль-Примо не ответил сразу.

Я поднял на него глаза. Он медленно опустился обратно в кресло. Помолчал, положив руки на подлокотники.

— Ежели я назначу тебя оком, — проговорил он, — то ставлю на кон своё слово, парень, а это не пустяк. Так что назад дороги не будет. Разве что уйти не простясь, бросить всё на самотёк. Только это уже не по совести выйдет.

Я опустил взгляд на раскрытые книги.

Начать свой путь к креслу грандмастера. Навести порядок там, где я видел один бардак, что меня злил и печалил, начиная с Чёрного Замка и кончая этими отборочными в Цитадели, с бракованным сырьём и порченым горном. Кажется, я бы справился. Только вот многие ломаются на этом. Многие меняются в худшую сторону, когда в руках оказывается власть и груды чужих ресурсов. Это испытание. Пройти его достойно, не сгнить изнутри — такое ещё поискать.

И тянуло, чего уж там. Тянуло оказаться у самых истоков огромной Гильдии, крупнейшей в этих краях. Быть рядом со стариком. Быть его оком, а после, может, и чем-то большим. Представится ли ещё когда такое? Вряд ли. Такое выпадает раз.

А нужно ли оно мне?

Может, это просто соблазн, что тянет прочь от того, чего я хочу на самом деле. А чего я хочу на самом деле?

Воли. Я хочу воли.

— Иль-Примо, — сказал я тихо. — А что такое свобода, по-вашему? Как вы её видите?

Старик поднял брови. Вопрос его застал врасплох, я это увидел, но он не отмахнулся — задумался всерьёз, глядя куда-то мимо меня, в тень у стены.

— Свобода, — повторил он ещё тише, будто пробуя слово на вкус. — Думается мне, что она как всякое слово и всякая мысль. У каждого свой смысл в неё вложен. Что сам в неё положил, тем она для тебя и станет. Один в темнице теряет всю свою свободу до последней капли, а другой в той же темнице её находит.

Я молчал, обдумывая.

— Боишься её потерять, Кай? — спросил Иль-Примо. — Свободу свою.

Я поглядел на него.

— Боюсь, — сказал я. — Боюсь, что выберу сейчас то, о чём после буду жалеть. Я ведь много об этом думал в последнее время — о том, что мне на самом деле нужно от жизни. И так до конца и не решил, потому что всё вокруг будто подталкивает желать власти и силы, а где-то глубоко сидит тихий голос и говорит совсем о другом — о простых вещах.

— Как в той деревне, где ты жил? — спросил старик. — На Лазурном Берегу.

Я понял, что спросил он неспроста. Раз я уже жил так, тихо, у моря, почему тогда я здесь, а не там?

— Не совсем, — сказал я. — Я о том, чтобы такой берег был внутри. Не вокруг, а внутри. Понимаете?

Я смотрел на него и ждал, поймёт ли он это или нет.

Иль-Примо помолчал.

— В старости, Кай, — проговорил он наконец, — понимаешь такое как никогда прежде. Либо понимаешь, либо с ума сходишь — третьего нет. И, кажется, я тебя понял. Разум мой давно уже требует такой гавани, оттого и нужен мне тот, кому можно оставить всё это. — Он выдохнул. — Ответ, Кай. Мне нужен ответ.

Я откинул голову, поглядел в тёмный свод потолка.

Стояли передо мной две дороги. По одной я сейчас выйду за эти ворота, дождусь лодки, отправлюсь в странствие. Найду свою гавань, заведу своё дело, дорасту до Пробуждения. А дальше? Дальше туман. Одна муть, в которой ничего не разобрать.

А было что-то живое и насущное, будто сама жизнь окликнула меня. Иди сюда, всё для тебя приготовлено. Тут случай сделать что-то хорошее и большое.

Я вздохнул тяжело, всей грудью, этот вздох прошёл через горло, осел где-то внутри, и давил. Решение так давило, что мне захотелось, чтоб рядом оказался кто-то, кто помог бы и направил. Самое трудное распутье за всю мою жизнь, а может, и за обе.

И вдруг всплыл Гуннар.

Сам собой, где-то в самой груди. Его лицо. Старик, оживший, глядящий на меня с той радостью, о которой говорил Иль-Примо. И от этого лица шло что-то странное, чему я не мог подобрать названия. Ощущение дома. Что оно значило, я не понимал.

Я перевёл взгляд на старика.

— Хорошо, — сказал я. — Хорошо. Я согласен.

Помолчал.

— А к чему это приведёт — время покажет.

Некоторое время Иль-Примо молчал, потом выдохнул всей грудью, и я увидел, как с него сходит что-то тяжёлое, что он держал на плечах всё это время. Лицо у него обмякло, разгладилось, старые морщины легли иначе.

— Хорошо, Кай, — сказал он. — Я рад это слышать. Ты и не представляешь, до чего рад.

Он помолчал, глядя на меня.

— Я ведь нутром чуял, что ты должен быть тут. Рядом. И как подумаю, что уйдёшь — внутри делалось больно. Будто вот-вот совершится ошибка, а как её после исправить, я, старый мастер, уже и не знаю. — Он перевёл дух. — Спасибо, что откликнулся и услышал.

Я кивнул. Говорить было нечего, слова тут ничего не прибавили бы.

Помолчал, собираясь с мыслями, потом спросил:

— Что делать теперь? Кто такое это ваше око грандмастера? Не могу же я просто прийти к людям и объявить, что отныне буду глядеть за тем, как они работают. Меня в первый же час пошлют куда подальше, и будут правы.

— Да, — сказал Иль-Примо. — Верно мыслишь.

Он щёлкнул пальцами.

Дверь отворилась, и в кабинет вошёл тот самый лысый в тёмной мантии — Ансельмо. Он нёс перед собой мешок, оттягивающий руку, и опустил его на стол, отодвинув книги.

— Вот, — сказал Иль-Примо, кивнув на мешок. — Для начала — плата за твою работу, как условились. Пересчитай.

Я поглядел на Эйру. Она поняла без слов, придвинулась к столу и принялась перебирать монеты, сдвигая их в стопки, руки у неё чуть подрагивали от волнения, но считала она ловко.

— Ансельмо — мой человек, — проговорил старик, пока она работала. — Держит казну и бумаги, самые важные бумаги. Ему я верю, а верю нынче немногим.

Он повернулся к секретарю.

— Составь бумагу, Ансельмо. И печать дай. Ту, с оком.

Лысый склонил голову, сел к дальнему краю стола, придвинул чистый лист, обмакнул перо. Из складок мантии он достал печать и положил рядом. Я разглядел на ней вырезанный глаз, простой, без завитушек.

— Эту печать носи при себе, — сказал мне Иль-Примо. — На груди лучше. Она скажет за тебя, кто ты теперь. А следом я созову Совет и представлю тебя всем, чтоб знали в лицо и по имени.

Он откинулся в кресле, потёр висок.

— Око грандмастера — должность старая, — продолжал он. — Её вводят в самые тяжёлые времена, когда одному со всем не управиться. Право такое у грандмастера есть. И бывало не раз, что око после само садилось в это кресло, потому что оком грандмастер ставит того, кому верит без оглядки. — Он помолчал. — Бывали и предательства, чего скрывать. Люди так устроены — всегда сыщется тот, кто продаст. Только в тебе я уверен, Кай. Вижу твоё сердце. Вижу разум. Само дыхание горы мне говорит, что я не обманулся.

Я вертел печать в пальцах, разглядывая глаз.

Иль-Примо поднялся, придерживаясь за стол, прошёл к дверям и приоткрыл их. Сказал кому-то за порогом, чтоб срочно созывали Совет. Чтоб оружие покуда никому не передавали и держали под рукой. И чтоб Вальмонте прислал сюда охотника по имени Брок, немедля.

Потом повернулся к секретарю.

— Как закончишь с первой — составь ещё одну, — сказал он. — Что Брок, ветеран Гильдии Ядра, отныне поручитель ока грандмастера. Правая рука его в делах Гильдии.

Ансельмо оторвался от письма, кивнул и снова склонился над листом.

Эйра тем временем сдвинула последнюю стопку, выпрямилась и подняла на меня глаза.

— Всё верно, — сказала она тихо. — Сто пятнадцать.

Она собрала монеты обратно в мешок, затянула горловину и подала мне. Я принял его, взвесил на ладони и убрал за пазуху, к тому золоту, что уже было.