Системный Кузнец XIII (СИ) - Мечников Ярослав - Страница 42

Адельберт дочитал. Отложил лист на стол, разгладил его ребром ладони.

Помолчал.

Потом сам взял бутыль, налил себе в оловянный стакан, отпил, чувствуя, как кислое тёплое вино прокатывается по горлу, и снова опустил взгляд на расплывшиеся строки.

Он не мог этого обещать. Наместников на завоёванных землях назначает Корона, король и Великие Дома, а не лорд-командор флота, и посулить чужому человеку такую должность значило превысить всё, что ему дано. Он потёр большим пальцем шрам на левой брови, старую память о валь-ардорском копье, и стоял, глядя на бумагу. Ночь складывалась хуже некуда, ядро уходило из рук, зверь был мёртв, и он вёз королю пустоту. А тут, на разбухшем от морской воды листке, лежала возможность повернуть всё разом, войти в ту гавань, куда флот его не пускали триста сорок лет, и оправдать доверие умирающего старика на троне.

— Что скажете, лорд-командор? — подал голос лазутчик, грея руки о стакан.

Адельберт поднял на него тяжёлый взгляд.

Он должен пообещать этому человеку из Совета должность. Дать слово. А после, когда всё сладится, когда ядро и оружие лягут в трюмы королевских кораблей — убедить короля, что назначение это необходимо, покуда они не дознаются, что за защиту тот прячет в рукаве и как её обезвредить.

Глава 19

Я довёл последнюю линию основного контура, отвёл штихель и разогнул спину, чувствуя, как в поясницетянет от долгого стояния над верстаком, даже не смотря на ступени, а пальцы, державшие резец без отдыха, свело, и я разжал их с усилием.

— Всё, — сказал я.

Второй болт лёг рядом с первым. Оба тёмные и тяжёлые, с рунами Глухоты за пояском. В глазах у меня стояла рябь от того, как долго я вглядывался в тонкую работу.

В воздухе проступили две строки.

[«Жало Глухоты». Образец №1. Качество: 98%.]

[«Жало Глухоты». Образец №2. Качество: 96%.]

Я постоял, глядя на эти цифры, пока они не растаяли.

— Хорошо вышло, — сказал я.

Сил на что-то большее не было. Я обошёл верстак, дотянул до табурета и сел, упёршись локтями в колени и свесив руки. В голове стоял гул.

Эйра отошла от горна к стене и сползла по ней вниз, обхватив колени, и осталась сидеть на корточках, уронив голову. Ульф давно уже пристроился в углу, привалившись плечом к каменной кладке, и сопел тихо, а Пых сидел у него на коленях.

Никто не говорил.

Под навесом стоял покой, что бывает после большого дела, когда всё сделано и говорить не о чем, хочется просто сидеть и слушать своё дыхание.

От арки шевельнулась тень.

Человек от Цитадели, которого прислали дожидаться готовой работы, отделился от стены, где стоял в полутьме. Он подошёл ближе, оглядывая верстак и два болта на нём.

— Готово, — сказал я ему, не вставая. — Оба. Можешь докладывать.

— Доложу, — отозвался он, голова качнулась в коротком поклоне. — Магистру скажу сейчас же.

Он ещё раз повёл глазами по болтам, потом развернулся и ушёл к арке, шаги стихли во дворе.

Я снова остался со своими.

Мы молчали. Я поглядел на Эйру, она подняла голову и поглядела на меня. Я кивнул ей, а она кивнула в ответ. На этом общение у нас кончились, потому что всё, что можно было сказать про эту работу, мы уже сказали руками.

За стенами двора всё катился глухой гул боя у пролива, ухало за водой, а поверх этого, в трещинах старой кладки, завёл ночную песню местный сверчок. Ему откликнулся второй. Я сидел, слушал их, и оба этих звука мешались в голове — далёкая война и домашняя тишина.

Пых спрыгнул с колен Ульфа, взбежал по ножке верстака и прошёлся по доске к болтам. Обнюхал упор, ткнулся носом в поясок, фыркнул искрами и отскочил, обвив себя хвостом.

— Как думаешь, — сказала Эйра тихо, не поднимаясь с корточек, — сработает?

Я помолчал.

— Должно, — сказал я. — По всему выходит, что должно. Геометрия верная, руны легли чисто. Изолятор жертвенный контур удержит. — Я потёр глаза ладонью. — Если Лорд там, где мы думаем, и узел у него, где мы думаем, — сработает.

— А если нет?

— Тогда не знаю. И пока думать об этом нет сил. Поспать бы.

Она кивнула, подобрала с пола щепку, покатала её в пальцах.

— А дальше что? — спросила она. — Отдадим эти два, и что?

Я задумался.

— Не знаю, — сказал честно. — С острова сейчас не уйдёшь, война кругом, ни одна лодка нас не возьмёт, пока в проливе рубятся. Значит, ждать. — Я поглядел на болты. — И хочется всё-таки узнать, что там с Торном. Как ни крути, он к нам прибился, из нашей кузни человек. Бросить его совсем — нехорошо. Да и с Броком тоже непонятно, как он там.

Эйра перестала катать щепку.

— Ты хочешь, чтоб Торн потом с нами пошёл, если он цел все таки и не одержим уже? — спросила она. — Когда уедем.

Я подумал над этим дольше, чем стоило бы.

— Не думаю, — сказал наконец. — Торн к нам прибился, верно. Спину прикрывал, кварц добывал, дело своё знает хорошо. Но чтоб рядом жить, изо дня в день… — Я качнул головой. — Не тот он человек, с которым уживёшься. Слишком сам по себе. Я хочу, чтоб рядом были те, кто мне по-настоящему близок. А Торн — не из таких. Помочь ему выкарабкаться — да. А тянуть за собой дальше — нет.

Эйра ничего не сказала. Она смотрела в пол перед собой, водила щепкой по золе, чертила какие-то бороздки, и я видел, что мысли у неё ушли куда-то в сторону от Торна.

— Ты о чём думаешь? — спросил я.

Она не сразу ответила. Отбросила щепку, свела руки на коленях крепче.

— Об Арно, — сказала. — Если мы однажды всё-таки уедем отсюда — как он тут один останется. Я об этом думаю. — Она подняла на меня глаза. — Он ведь меня за дочку держит, Кай. Не говорит такого, у него язык не повернётся, а по всему видно. Мастерскую свою на меня оставить хотел. Надеялся, что я останусь, приму её, буду при нём.

Она замолчала, потёрла запястье, где под наручем прятался старый ожог.

— Он сам меня гнал с острова, — продолжила тише. — Когда началось всё это, война, зверь. Говорил, уезжай, покуда можешь, чего тебе тут гибнуть. А я чувствую — не хочет он этого на самом деле. Одному ему тяжело будет. Он хоть и практик, хоть и за сотню ему перевалило, а смерть-то всё равно подходит помаленьку, к каждому подходит, и каждому хочется, чтоб рядом кто-то был, когда она придёт. Не в пустой мастерской.

Слушал и чувствовал, какая тяжесть под этими словами, как она её несёт, и понимал, что старик стал ей больше чем наставник, стал тем отцом, которого у неё сроду не было, тем, кто подобрал её у своей наковальни и позволил остаться.

Я ничего не ответил сразу. Покрутил в голове её слова, прикинул так и эдак, стараясь понять, что для неё будет лучше, а не что сказать ей в утешение.

— А ты сама, — спросил я, — уверена, что хочешь уехать?

Эйра поглядела на меня внимательно, и во взгляде у неё что-то дрогнуло и ожило, будто вопрос застал её врасплох и вместе с тем разволновал.

— В хорошей своей жизни, — сказала она медленно, подбирая слова, — я бы осталась. Осталась бы тут, чтоб беда на остров не приходила, чтоб Арно был жив-здоров, чтоб ты рядом был. — Она перевела дыхание. — Так бы я хотела. Только жизнь такого не даёт. Жизнь заставляет выбирать. И я… я хочу выбрать дорогу с тобой. А за это, видно, придётся отдать другое. То, что тоже дорого.

В голосе была горечь, и она её не прятала.

— Понимаю, — сказал я. — Старик для тебя много значит. Да и мне он, по правде, пришёлся по душе с первого разу. Ворчун, скупердяй, а добрый.

Я поймал себя на странном чувсве. Подумалось вдруг, что старик Арно мог бы стать мне вроде родни, что мы сидели бы с ним вечерами на лавке перед его мастерской, тянули бы пиво, спорили про закалку и про капризное железо. Он бранил бы меня за какой-нибудь шов, а я бы отбивался. Простая картина встала передо мной так ясно, что от неё в груди защемило — потребность, о которой я и не знал в себе, потребность в доме, в семье, в тех, к кому можно возвращаешься.