Системный Кузнец XIII (СИ) - Мечников Ярослав - Страница 4

Запнулась.

— А ты… ты будто…

— Что? — спросил.

— Будто ею одержим.

Хмыкнул. По-своему она права. Камень за пазухой жил ровным теплом, и я знал: пойду дальше до восьмой, до девятой, до того предела, за которым про «человека» уже и говорить-то смешно. Стоял у порога и он уже звал меня к себе.

Вместо ответа шагнул. Потом ещё шаг. Между нами осталось пол-локтя, и я почувствовал её тепло и то, как её мелко-мелко потряхивает — то ли холод не отпустил после ночной дороги, то ли усталость, то ли вот этот наш разговор.

— Эй, — позвал тихо. Тронул её за руку чуть выше запястья.

Она снова подняла глаза.

— Останься.

Тишина долгая. У неё в глазах что-то переливалось, и я не успевал разобрать, что именно. Потом губы дрогнули.

— Хорошо.

Вот и всё.

Переспросить хотел — не послышалось ли. Не стал. Подался ближе — так, что между нами осталась ладонь, не больше. Дыхание у неё шло тёплыми короткими толчками. По серому от усталости лицу вдруг прилило краской — по скулам и по виску, веснушки на переносице проступили резче — мелкие и рыжеватые, как искры на тёмной стали.

Поднял руку, тронул щёку. Большим пальцем провёл вдоль скулы, обогнул ссадину. Под кожей бился пульс. Наклонился и поцеловал.

Первые мгновения губы её были сжаты — будто разучилась, что с ними делать. Потом отпустила. Длилось коротко, на счёт до трёх. Сам и отстранился, потому что хватило. Дальше не надо.

Эйра застыла. Дыхание у неё сорвалось. Глаза заметались по кузне — к горну, к верстаку, к Пыху на полке, что сидел и смотрел на нас, не моргая.

Не сдержал усмешки — таким смущённым было её лицо.

— Значит… смесь готова? — выговорила она. Голос вышел выше обычного.

— Готова, — отозвался, всё ещё улыбаясь.

Шагнула к верстаку резко, будто именно в эту минуту понадобилось туда заглянуть, не раньше и не позже.

— Тут?

— Тут.

Эйра приподняла тряпицу. Уставилась в плошку. Так и стояла секунд двадцать, разглядывая тёмную пасту с золотистым отливом, словно в ней были выложены ответы на все вопросы разом. Потом обернулась, а лицо уже стало другое.

— Образцы поскорее доделать надо.

Я смотрел и думал: какое же хорошее у неё лицо. Не «красивое», как в книжках про девушек пишут, а хорошее, своё такое.

— Со мной значит? — спросил её.

Глаза улыбнулись раньше губ.

— Кай, я устала. Так устала, что не вспомню, когда в последний раз спала по-человечески. А пропустить это… нет уж. И так уж много пропустила.

Губы дрогнули, она улыбнулась.

Следующие два часа мы работали бок о бок.

Первое, во что упёрлись — как удержать пасту на гранях болта до того, как я запру её ледяной коркой. Смесь шла вязкая, но текучая — под собственной тяжестью сползала с наклонной плоскости минуты за полторы. Намажешь, потянешься за Инь-Ци — половина уже на полу.

Эйра додумала первой. Сходила к верстаку, схватила мою старую тряпицу, обмакнула в закалочное масло и отжала.

— Подложку, — говорит. — Брюхом вниз. Чтоб не катался, а лежал ровно. И сверху вниз обмазывать, тонким слоем в три захода, каждому давая подсохнуть. Не потечёт тогда.

Кивнул. Сам бы дошёл конечно, только дольше бы соображал. Ловко она придумала.

Уложили первый болт в углубление чугунной плиты, по бокам подбили влажными тряпицами, чтобы не ёрзал. Я взял деревянную лопаточку, зачерпнул пасты и потянул вдоль гранёного тела от хвостовика к носку. Тонкий мазок, затем лёгкий нажим. Эйра ловила наклон, докручивала клещами на четверть оборота, как только я заканчивал одну сторону.

Первый слой схватился за полминуты: масло частью ушло в подогретый металл, частью обмёрзло коркой. Второй лёг уже полегче. Третий — и того легче. К концу болт сидел в пасте как влитой.

Тогда я призвал Инь.

Холодная ниточка пошла из Нижнего Котла вверх, по правой руке и оттуда я вёл её над поверхностью болта медленно, как кисть. Лёд садился на пасту ровным слоем толщиной в волос. Хватало, чтобы запечатать. Эйра поворачивала клещами, я вёл ладонью. Она угадывала, когда повернуть, по моему дыханию. Я угадывал, когда остановиться, по её взгляду.

Иногда мы переговаривались.

— Тут пузырик, — сказала она тихо, кивая на впадинку у основания наконечника. — Снизу. Видишь?

— Вижу.

Я подогрел грань ладонью точечно — пузырь лопнул, паста подтекла, и я подморозил.

— Хорошо.

Иногда не переговаривались вовсе. Я тянулся за зубилом, она уже подавала. Я кивал на лампу, она пододвигала ближе. Между нами шло что-то такое, как ток через хороший провод.

Один раз она спросила:

— Кай, как ты вообще додумался… вот до этого. Огонь и лёд в одном болте. У нас на Гряде о таком не слыхали, и в Цитадели я не слыхала тоже.

Соврать пришлось, особенно про Систему. Слишком много откровений на один вечер, она и без того держалась на пределе.

— Видел во сне тогда, когда с камнем возился, помнишь, — сказал. — Несколько раз подряд. Один и тот же сон, разные углы. Просыпался и записывал. Потом сложилось.

Она посмотрела на меня внимательно, кивнула и не стала допытываться.

Работали осторожно, ибо прекрасно понимали, какую дрянь держим в руках. Если уронить плошку на пол — половина кузни выгорит. Если переборщить с Инь-Ци — паста треснет, и при ударе по болту в баллисте всё рванёт в стволе. Каждое движение шло выверенным шагом.

Со вторым болтом дело пошло вдвое быстрее. Подложка под брюхо, три слоя пасты, потом лёд. Эйра поворачивала, я вёл. Внутренний резерв Инь у меня просел заметно — холод в Нижнем Котле, который я нажил в третьей сессии поглощения, уходил тонкими ручейками через ладонь и не восстанавливался. К концу второго болта я ощутил, что ледяной запас в Котле растаял процентов на семьдесят. Запас был, но не бездонный.

За стенами кузни тем временем менялся звук города.

Если в начале нашей работы были слышны только редкие шаги да крик сторожевого с верхнего яруса, то позже под окном протопал отряд — шагов десять-пятнадцать, в кованой обуви, с лязгом ножен. Кто-то отрывисто командовал. Дальше, ниже по склону, заголосил рог — длинный, протяжный, потом два коротких — сигнал к сбору. Через полчаса прошёл ещё отряд, потом ещё. Где-то у казарм заржала лошадь, и сразу несколько голосов её осадили.

В кузне у нас стояла тишина, в которой потрескивал горн, шипел лёд под моей ладонью и тихонько посапывал на полке Пых.

Странно. За стеной готовились убивать и умирать, а у нас рождалась штука, которая, если выйдет как задумано, разделается с тварью, какую ни одна армия не возьмёт. И между этими двумя мирами лежала плотная дверь из старого дуба, и мы по эту её сторону работали так, будто никакого того мира нет.

Я глянул на Эйру.

Она сидела на табурете, плечи опустились. Под глазами легли тёмные провалы. Веки тяжелели, она моргала медленнее, чем нужно.

— Эйра.

Она подняла глаза.

— Иди домой.

— Я доделаю.

— Образцы готовы. Осталось амальгамы по кромке выжечь, а с этим ты мне не помощник. С рунами у тебя сама знаешь, говорила же.

Она поджала губы.

— Я могу подавать.

— Подавать там нечего. Один контур по одному болту. Я справлюсь за час, понесу их в Цитадель сам. Иди, поспи хоть несколько часов. Завтра нужна будешь свежей, а не падающей с ног.

Она помолчала. Видно, что упрямство в ней борется с усталостью, и усталость берёт верх.

— Ладно, Кай. Может, ты и прав. С рунами я тебе не помощница, не учили меня им. — Голос виноватый. — На Гряде из рун только Альгиз знают, да и тот криво.

— Ничего, я быстро. Образцы донесу лично, чтоб быстрее.

— Хорошо.

Она встала, нашла свой плащ на гвозде у двери. Накинула, затянула шнуровку у горла. Взяла капюшон в руку, но не надела сразу,а постояла у порога, глядя на меня.

— Кай, знаешь…

— М?

Я уже взял в руку штихель и поворачивался к верстаку.

— Мне сегодня было очень хорошо. — Замолчала на секунду, подбирая слова. — Это был один из самых хороших вечеров в моей жизни.