Петербургский врач 8 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 8

Сортировочный барак у перрона протопили, там поставили столы, разложили перевязочный материал, жгуты, шины. Я расставил людей: Левицкий со своими — в бараке, на срочные вмешательства, Савельев с двумя фельдшерами — на перроне при мне, санитары — цепочкой от вагонов к бараку и подводам.

— Первыми пойдут тяжелые, — сказал я фельдшерам. — Смотрим три вещи: дыхание, кровь, жгуты. У кого жгут — время наложения, если оно вообще известно. Поезд шел с фронта не один день. На такой дороге, по тряске, случается всякое. Будут вторичные кровотечения, помяните мое слово. Увидели свежую кровь на повязке — ко мне, немедленно, не дожидаясь очереди.

Поезд подошел в десятом часу. Сначала из темноты выплыл паровоз, потом свет фонарей выхватил вагоны — теплушки, одну за другой, без конца, с намалеванными на бортах красными крестами. Состав тормозил долго, окутываясь паром, со скрипом и лязгом, устало и нехотя.

Двери теплушек поехали в стороны, и началось.

Я работал, как и надо в таких случаях: голова холодная, руки быстрые, все лишнее отбросить. Носилки шли потоком, и на каждые у меня было по полминуты, не больше. Лицо, дыхание, повязка, жгут. Этого в барак, на стол. Этого на подводы, в госпиталь, потерпит. Этого накрыть и в сторону — опоздали, еще в дороге опоздали. Кули оказались понятливые: раз показал, куда какие носилки, дальше сами. Ходячих выводили отдельно, и они брели вдоль состава вереницей — в шинелях внакидку, с подвязанными руками, обмотанные бинтами. Сестры поили их чаем и бульоном, и над кружками стоял пар. Кто-то из ходячих, получив кружку, кланялся сестре в пояс, как в церкви.

Вторичное кровотечение нашлось, и не одно. Первым принесли солдата с раздробленным бедром. Повязка набухла свежим, красным, и капало сквозь брезент носилок. Я перетянул жгутом прямо под фонарем, на весу, написал на бирке время и отправил в барак, к Левицкому, там перевяжут как следует. Вторым был казак с плечом, у этого кровило слабее, обошлось давящей повязкой. Третий… третьего я записывать не стал. У третьего кровь кончилась уже давно.

Попался и жгут, который стоял на руке неизвестно сколько. Бирки нет, солдат в полубреду, ничего не помнит, рука ниже жгута ледяная и цвета оконной замазки. Сопровождавший санитар божился, что накладывали «недавно», но санитарской памяти в таких делах веры нет никакой. Я послал носилки к Левицкому первыми, без всякой очереди: если руку еще можно вернуть, решать надо на столе и сейчас, а если нельзя — тем более на столе и тем более сейчас.

В приоткрытую дверь барака при каждой ходке было видно одно и то же: свет ламп, пар, спины над столами. Левицкий работал без разгибу, и оттуда санитар уже неоднократно выносил накрытый таз, о содержимом которого спрашивать не хотелось и не требовалось.

Так все и шло, вагон за вагоном. Я потерял счет и носилкам, и времени, мороз перестал чувствоваться, остался только свет фонарей, пар, лица, и мои полминуты на каждого человека.

А потом от головы состава, от служебного вагона, где ехал персонал, санитары понесли еще одни носилки. Не в общем потоке, а отдельно, и рядом с носилками шел, придерживая край шинели, немолодой фельдшер с нашивками Красного Креста. Он увидел меня и подошел.

— Господин доктор. Дозвольте доложить. У нас потеря. — Он кашлянул в кулак. — Сестричка наша. Молоденькая. Из отряда. Несколько суток не спала, все перевязывала, а вчера свалилась в горячке. Рука распухла. Как-то очень быстро… Заразу подхватила на перевязках, там у нас с этим просто: наколола руку, и готово. Думали, в дороге отойдет, больно уж плоха. Но дышит пока. Без памяти лежит. Хотя, по всему видать, не жилица: с таким не живут, дело знакомое.

Он говорил еще что-то, а я уже шел к носилкам. Да, обычное дело. Сестры милосердия заражались на перевязках чаще, чем принято писать в отчетах, и умирали от того же, от чего умирали их больные. Рутина войны. Я откинул край одеяла, которым была укрыта голова, чтобы посмотреть лицо и дыхание.

Посмотрел.

На носилках, запрокинув голову, с серым лицом и спекшимися губами, лежала Анна Батурина.

* * *

Глава 4

Секунду или две я стоял и смотрел. Мороз, фонари, гул перрона, люди вокруг — все куда-то исчезло.

Анна. Здесь. На носилках, на войне, с серым лицом и без сознания. Я видел ее осенью в Петербурге, и с тех пор знал о ней одно: Италия, вилла, солнце, отцовский надзор. Выходит, не знал ничего.

Я вспомнил, как в ту последнюю ночь она у меня дома разглядывала банки с плесенью и говорила, что не хочет жить в отцовской золотой клетке и что ей по-настоящему интересна медицина. Я не обратил на это внимания. Оказалось, зря.

В какую же даль ты сбежала, Аня. Никто бы тебя добром не отпустил. Значит, действительно сбежала. Бросила все. Захотела жить настоящей жизнью. И вот что случилось.

А теперь в сторону все чувства и воспоминания.

— В барак, — сказал я санитарам. — На второй стол. Быстро.

Фельдшер засеменил рядом.

— Когда это случилось? — спросил я на ходу. — Точно говорите.

— Дня четыре тому, наверное. На перевязке руку наколола, иглой или чем еще, кто теперь разберет. Она и внимания не обратила, у нас это дело обычное. Работала. На другой день жаловаться стала, что рука болит, а бросить не бросила — куда там, раненых полный вагон. Потом пухнуть начало. А вчера свалилась: жар, заговаривается, людей не узнает. Ночью еще стонала, а с утра уже не добудились. Ни голосом, ни нашатырем.

— Кто она?

— Батурина Анна. Из вольных сестер. Благородная, сразу видно. Работница, каких поискать, врать не стану. Жаль ее. Такая молодая, еще бы жить, но теперь все.

В сортировочном бараке пахло кровью и карболкой. Левицкий как раз закончил с очередным столом и обернулся на нас. Я откинул одеяло.

Смотреть я себя заставил так, как смотрел бы любую другую: по порядку, ничего не пропуская. На оклик она не отозвалась. На щипок за здоровое предплечье сморщилась и слабо потянула руку к себе. Не кома. Глубокий сопор, но не кома. Лицо серое, губы сухие, в трещинах. Дыхание частое, поверхностное. Пульс я считал на здоровой руке: сто тридцать с лишним, слабого наполнения, нитка, а не пульс. Кисти и стопы прохладные. Термометр под здоровую мышку — и, пока он стоял, я занялся рукой.

Правая кисть и нижняя половина предплечья раздуты, кожа натянута, лоснится, горячая. На тыле кисти, у основания указательного пальца, колотый след меньше чечевичного зерна, вокруг нее багровое уплотнение. Выше, по внутренней стороне предплечья, к локтю тянулись красные полосы. Под кожей предплечья, ближе к сгибу, пальцы находили глубокую напряженную припухлость, и в одном месте под ней подавалось — там стоял гной. Термометр показал почти сорок.

Картина складывалась ясная. Гнойник на кисти, затек на предплечье, зараза пошла по лимфатическим путям и уже гуляла в крови. Отсюда жар, частый пустой пульс, отсюда и то, что она не приходит в себя: при таком заражении мозг отказывает одним из первых. Еще день такой езды — и все, никакая хирургия не понадобилась бы. Но пока это был не конец. Пульс держался, дыхание держалось, на боль она отвечала. Окно еще оставалось. Узкое, но все же.

— Эту — к нам в госпиталь, немедленно, — сказал я. — Готовьте сани.

— Позвольте. — Рядом откуда-то возник офицер эвакуационной комиссии, немолодой, со списками под мышкой. — Сестра из отряда Красного Креста? Персонал поездов у нас распределяется отдельно. Женщин к вам в госпиталь не положено. Порядок такой.

— Порядок тут не подойдет. Это хирургическая больная с заражением крови. Ей нужен стол в ближайший час.

— Ее осмотрит врач…

— Сортировка на этой станции поручена мне. Я направляю ее в сводный госпиталь и беру ответственность на себя. Письменно, если угодно.

— Не могу. Персонал общины идет отдельным учетом. Будет запрос, будет разбирательство…