Петербургский врач 8 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 60

Поэтому я глубоко вздохнул и совершил поступок, на который, как мне казалось, не был способен. То есть уснул снова. Второй раз меня разбудили дым растопки и звон конфорки — Пелагея Фоминична хозяйничала на кухне, — и я решил, что к выходному дню, как ко всякому редкому состоянию, следует отнестись добросовестно.

Утро выдалось морозное и ясное. Пелагея Фоминична выслушала, что мы уходим на весь день, и кивнула с одобрением: по ее понятиям, муж, который идет с женой за посудой, был мужем правильным. Мы вышли в десятом часу. Снег скрипел, над крышами стояли дымы, и Китайская уже жила вовсю: возчики, приказчики у дверей, у хлебной лавки очередь.

Наблюдателя я заметил на втором перекрестке — молодой китаец в ватной куртке шел по другой стороне, не приближаясь и не отставая. Но Ракитин велел не обращать внимания, и я так и сделал. Граждане шпионы и бандиты, я просто иду с женой за кофейником.

Посудный магазин нашелся за мануфактурой Чурина — длинный, с полками до потолка, где эмалированное соседствовало с медным, а фаянс с жестью. Пахло рогожей, краской и чем-то еще. Непонятно, но хорошо. Анна вошла, огляделась и достала тетрадку.

Начали с чашек, на которых мы и застряли.

Я думал, дело на минуту: вот полка, вот чашки, бери любые. Оказалось, я ничего не понимал в предмете. Анна перебрала полдюжины, каждую взвесила в руке, каждую подняла к свету, у одной нашла кривую ручку, у другой — шершавый край, по которому провела пальцем и поставила чашку обратно с видом врача, обнаружившего жуткий кариес. Приказчик сначала предлагал, потом смирился, замолчал и только подавал с полок то, на что она указывала.

— Вот эти, — сказала она наконец. Две фаянсовые чашки, белые с синей каймой, самые обыкновенные, копеек по двадцать.

Рядом на полке стояли фарфоровые — тонкие, с золотом по краю и цветами. Я снял одну.

— Возьми лучше такие.

— Нет.

— Почему?

— Потому что из простых чай такой же. — Она забрала у меня фарфоровую и вернула на полку. — А золото с каймы сойдет за полгода, и останется дорогая чашка без золота. Эти — на каждый день.

Приказчик посмотрел на нее с уважением. Я тоже. Девушка, которая выросла в доме, где чай подавали лакеи, стояла в харбинской лавке и объясняла мне про золотую кайму, и по лицу ее было видно, что дело это ей нравится всерьез.

Еще выяснилось, что Анна считает. Не торгуется — торговаться она не умела и, подозреваю, считала это занятие неподходящим. Она спрашивала цену, подсчитывала в уме, сверялась со своей тетрадкой. Один раз она вернула на полку кофейник, который ей понравился, со словами «в другой раз», и приказчик, добрая душа, тут же уступил гривенник, и поэтому кофейник поехал с нами. Я наблюдал за этим с интересом естествоиспытателя. На моих глазах у дочери графа Батурина открывался талант, о котором никто не подозревал.

С кофейником вышло быстро, зато на кастрюле мы поспорили.

— Кастрюля у нас есть, — сказала Анна, когда я поставил на прилавок эмалированную, среднего размера.

— Есть. Но она нужна для Семена.

Она подумала. Спор кончился, не начавшись.

— Тогда две, — сказала она приказчику. — Эту и поменьше.

Дальше пошло по списку: скатерть, простая, клетчатая, взамен белой, которую она берегла для гостей; полотенца холщовые, полдюжины; лампа для кухни, с жестяным рефлектором, вместо нашей коптилки — Анна велела показать три, у каждой подняла и опустила фитиль и взяла ту, у которой винт ходил мягко; терка; еще какая-то мелочь, которую Анна находила сама, а я уже не оспаривал. У кассы я потянулся было к самовару, маленькому, дорожному, красивому, никому из нас не нужному, и получил по руке. В переносном смысле, но чувствительно.

— У нас есть самовар. Тульский, ведерный, лучше этого втрое.

— Этот дорожный.

— Мы пока никуда не едем.

Она посмотрела на цену и покачала головой.

— И потом ты и так купил мне очень дорогой пистолет. Надо же когда-то начинать экономить.

Сказано это было с совершенно серьезным лицом, и только в глазах светился смех. Приказчик, слышавший про пистолет, моргнул и на всякий случай переспросил, заворачивать ли терку.

Свертки увязали в два больших пакета, обернули рогожей. У Чурина в бакалейном отделе пахло кофе и корицей, и приказчик, завидев Анну, потянулся к знакомой полке без слов: фунт шоколада, того самого, лучшего, мы брали у него не первый раз. Коробку с лентой Анна убрала в муфту, объявив, что этот груз она никому не доверит. В общем, любит девушка шоколад. Вот она, ее маленькая слабость. Так-так-так, надо запомнить и коварно использовать.

Вывеску она увидела на углу, когда мы уже поворачивали к Пристани. «Фотография», золотом по черному, и в витрине образцы: офицеры с шашками, купеческие семейства, дама у нарисованного окна.

Анна остановилась.

— Вадим. У нас нет ни одной фотографии. Ни одной, где мы вместе.

— И слава богу. Я на карточках выхожу как в розыскном листе. Анфас, профиль, особые приметы.

— Вот и проверим. — Она взяла меня под руку и повела к двери, и сопротивляться можно было с тем же успехом, что и течению Сунгари.

Внутри пахло химией, знакомо, почти как в лаборатории Гринберга. Сегодня у нас день запахов и ароматов. Хозяин, немолодой, в люстриновом пиджаке, с пятнами проявителя на пальцах, вышел из-за портьеры и смерил нас одним взглядом, быстрым и профессиональным. Прям как врач.

— Портрет? Кабинетный формат рекомендую. Присядьте пока, я приготовлю.

Декорация у него имелась богатая: колонна из крашеного гипса, балюстрада и задник с нарисованным парком, где сквозь итальянские кипарисы просвечивала маньчжурская фанера. Анна оглядела это хозяйство и попросила убрать все, кроме стула.

— Как — все? — огорчился фотограф. — С колонной благороднее. И кипарисы! Посмотрите, они точь-в-точь как итальянские!

— Без колонны и кипарисов. Просто стул и мы.

Он тяжко вздохнул, но подчинился. Меня посадили, велели не горбиться и смотреть в объектив. Анна стала рядом, справа, и положила руку мне на плечо. Я скосил глаза: на пальце у нее блестело кольцо, шубка расстегнута, под ней темно-синее платье, глухое, до горла, и никакого другого наряда тут не требовалось.

Пока фотограф возился с кассетой и черным покрывалом, Анна поправила мне воротник и сняла с плеча невидимую пылинку. Руки у нее чуть подрагивали, и я сделал вид, что не заметил.

— Голову чуть левее… Так. Не шевелиться.

Магний полыхнул, по глазам поплыли пятна. Фотограф вынырнул из-под покрывала, довольный, и раскрыл конторскую книгу.

— Готово будет через день. Дюжину, полдюжины? И на чье имя записать заказ — господину доктору с супругой?

— Да, — сказала Анна.

Она ответила раньше меня, самым обыкновенным голосом, каким подтверждают адрес. Но я стоял рядом и видел ее лицо. Чужой человек, отродясь не слыхавший ни о Батуриных, ни о стучавшейся в дверь смерти и венчании в госпитальной палате, записал ее в книгу супругой доктора Дмитриева, между поручиком с шашкой и купеческим семейством. Здорово, что еще сказать.

— Полдюжины, — сказал я. — Для начала.

По дороге Анна уже распределяла карточки: одну Гольдину со Стрелецкой, одну отцу Павлу, одну Сазонову, остальные нам, и еще одну непременно вставить в рамку и повесить над столом.

В кондитерской на Пристани было тепло и людно, пахло кофе и ванилью. За соседними столиками сидели офицеры с дамами, два интендантских чиновника сосредоточенно ели пирожные, у стойки мальчик выпрашивал у матери второе безе. Тыловой город жил сладкой жизнью и не стеснялся этого.

Мы заняли столик у окна, взяли чаю и пирожных, и пакеты с рогожей встали у стены, придав нам вид семейства, которое обустраивается. Собственно, так оно и было.

Разговор пошел спокойный, домашний. Куда ставить кофейник. Нужна ли вторая книжная полка — нужна, потому что книги уже не помещались. Заодно решилась судьба стола: Анна давно поглядывала на угол у окна и теперь объявила, что закажет у столяра небольшой стол, письменный, и поставит его именно туда, к свету. Возражений у меня не нашлось — за этим самым обеденным я писал статью, отодвигая локтем сахарницу.